«Люблю валять дурака»

Александр Стерелюгин — актёр широкого сценического диапазона. Он играет разнообразные роли — от сказочных персонажей, сложных драматичных образов до харизматичных, уверенных в своей неотразимости антигероев. Находит точные, яркие краски для любой роли. Александр рассказал «Культуре 38» о разнице между российскими и европейскими театрами, о том, почему роль нельзя превращать в штамп, и как рождённый в воображении образ может разбиться о замысел режиссёра.

Екатерина САНЖИЕВА

В Европе всё по-другому

— Почему вы выбрали именно ТЮЗ, а, скажем, не драмтеатр?
— В ТЮЗе работаешь на более разнообразную аудиторию: взрослых, подростков и детей. Это расширяет актёрский диапазон, обязывает быть многогранным в своей пластике, уметь разговаривать с разными категориями зрителей на их языке. И спектр ролей большой — от сказочных персонажей до драматических образов. Это позволяет пробовать себя в разных амплуа, не застревать в одном типаже.

— Но вы же на тот момент были начинающим актёром…
— ТЮЗ — не первый мой театр. В Иркутске я отучился год в театральном училище, а потом начался набор на заочный курс при драмтеатре имени Н. П. Охлопкова в институт имени Б. Щукина. В этом же году открывалась очная программа с международным центром при МГУ в Женеве. И я прошёл конкурс. Идея всего этого проекта — организовать русский драматический театр в Европе. Упор, помимо прочего, был сделан на изучении иностранных языков. К выпускному курсу мы играли спектакли на французском языке. Мне это далось достаточно легко, на французском я заговорил практически через год. Языки нам преподавали лучшие педагоги из МГИМО, актёрское мастерство — самые известные педагоги, корифеи Щукинского института Валентин Стасюк, Владимир Поглазов, Валентина Николаенко, Родион Овчинников. Мы получили мощную профессиональную базу. После окончания я ещё два года жил в Женеве, мы с однокурсниками организовали там частный театр. Узнал весь процесс создания и раскрутки. Наши спектакли были востребованы, представители русской диаспоры и французы к нам ходили с удовольствием. Мы играли спектакли как для детей, так и для взрослых, но позже из-за трудностей с документами я решил вернуться в Россию.

— Какая разница между российскими и европейскими театрами?
— Разница в самой форме существования, организации театров. Государственных там практически нет, два крупных театра на всю страну, а остальное — антрепризные истории. Режиссёр придумывает идею, выбирает пьесу, площадку и под этот проект собирает труппу. Проводится кастинг, арендуется зал, ставится спектакль. Отыграв его, артисты вновь расходятся. Актёры в Европе — свободные художники, которые постоянно перебираются из места к месту, от режиссёра к режиссёру. У нас всё более стабильно, ведь у театров есть серьёзная государственная поддержка.

— Какими были ваши первые впечатления от Иркутского ТЮЗа?
— Мне понравился коллектив — сплоченный, дружный, была какая-то теплота в отношениях. Никаких интриг и злопыхательства. Некоторых артистов я уже знал со времён театрального училища. Да и я сам человек открытый, неконфликтный. Поэтому быстро влился, освоился. Меня сразу плотно задействовали в репертуаре.

Неправда, не являющаяся ложью

— Что для вас является самым интересным в актёрской работе? В чём для вас её магия?
— Мне нравится фраза Александра Вампилова: «Театр не умрёт: люди никогда не перестанут валять дурака». По настроению и смыслу она мне близка. Люблю валять дурака (смеётся). Ведь театр, по большому счёту, — неправда, игра. Это иллюзия, вымысел. Актёры на сцене изображают персонажей, которыми в жизни не являются. Живут воображаемой жизнью. Зритель принимает эту условность, погружается в созданный на сцене мир. Но эта «неправда» никогда не становится ложью. Она помогает раскрыть характеры, исследовать отношения, толкает зрителей на размышления, вызывает в них смех или слёзы. И это всё – абсолютно настоящее. Такой вот парадокс.

— Какие роли, проекты стали вашими любимыми?
— Все любимые. Есть, конечно, особенно ответственные, глубокие работы. Например, Андрей из спектакля «Живи и помни». Сложный, противоречивый персонаж. И чтобы зрители поверили в его «настоящесть», надо внутренне попробовать его оправдать. Да, он дезертир. Но он же честно признаётся в этом, говорит, что боялся воевать, боялся погибнуть. А кто не боится смерти?  Это нормальный инстинкт самосохранения. Будь Андрей в другом госпитале, не рядом с родными местами, может, его бы так и не потянуло вернуться домой. Сегодня эта тема актуальна как никогда. Многие ставят себя на место Андрея, спрашивают, а как бы я поступил в этих обстоятельствах. Какова она — цена человеческой жизни? Думаю, мало кто сможет ответить на эти вопросы однозначно. Ещё люблю роль Городничего в «Ревизоре». Он и лицемерный, и тщеславный, и жадный, и хитрый, и при этом вполне обаятельный. Такая вот широкая палитра у гоголевского персонажа. Меня ввели на роль Городничего, но я сразу же полюбил этого персонажа.

— Кстати, о вводах. Однажды на гастролях вам пришлось в сжатые сроки, без режиссёра, заменять актёра, который играл Печорина. Как было написано в рецензиях, вы осилили большой текст, и роль получилась интересной, нешаблонной.
— Не такие уж и сжатые — у меня была неделя. Играть пришлось без прогона. Мне помогло то, что я исполнял в этом спектакле Грушницкого, поэтому знал и многие реплики Печорина. У меня есть правило: когда тебя вводят в роль, лучше не нести отсебятину, а делать то, что было изначально задумано, то есть повторить рисунок, придуманный режиссёром или найденный актёром, который работал над этой ролью. Хотя в нашем деле что-то скопировать один в один не получится. Мой Печорин, конечно, отличался от Печорина Сергея Павлова: фактура, мимика, пластика у меня другие. Я репетировал, смотрел видео спектакля, учил текст. Да, это было страшно! Но я не мог отказаться. Партия сказала «надо» — и я готов был выручить коллектив.

— «Александр — актёр сильный, мыслящий, глубокий… Он психологически ярок, творчески собран, дисциплинирован…». Такая у вас творческая характеристика. Как вам все эти качества удаётся совмещать? Есть у вас свои ноу-хау?
— Ноу-хау нет, надо просто работать. Моё основное качество — доверие к режиссёру. Наверное, я ремесленник, стараюсь исполнить то, что просит постановщик. А ещё человек я и ленивый, и трудолюбивый одновременно (смеётся). Лень помогает мне делать всё быстро, с первого раза. Мой принцип: прежде чем спорить, что-то доказывать — сделай так, как требуется, а потом уже, в процессе работы ты сам делаешь какие-то открытия и предлагаешь их режиссёру. Как будто ты отправляешься в дорогу, и по мере движения видишь какие-то альтернативные тропинки, на которые можно свернуть — попробовать добавить какие-то другие штрихи, акценты в образ.

— Но каждый спектакль образ героя получается по-разному. От чего это зависит?
— Ключевая идея системы Станиславского — принцип «здесь и сейчас». Мы же не можем превращать роль в штамп, играть её механически. Каждый раз заново проживаешь роль, немного иначе взаимодействуешь с партнёрами, находишь какие-то новые грани. Спектакль — это живой организм. Здесь невозможно, как в кино, раз и навсегда заснять кадр, который будет неизменен. Театр всё фиксирует: твоё настроение, состояние, движения, твою реакцию на общую атмосферу спектакля. Меняешься ты — меняется твой герой.

— Как вы боретесь с волнением перед спектаклем?
— Волнение можно побороть только уверенностью и отличным знанием роли. Я постоянно готовлюсь. Даже дома прокручиваю мизансцены, повторяю реплики. Супруге даю текст и говорю: «Ты будешь моим партнёром». Так мы разыгрываем диалоги. Как только начинаешь чувствовать неуверенность, значит, что-то недоучил. А когда всё отскакивает от зубов, ты знаешь всё на отлично, то обретаешь свободу. Тогда ты получаешь на сцене ощущение драйва, настоящего удовольствия, ты можешь импровизировать. Но для этого надо отыграть спектакль несколько раз, чтобы твоя психофизика привыкла к его атмосфере, к действию. Ведь каждая постановка — это новые эмоции, новые ощущения. И когда ты успокаиваешься, твоё зрение расширяется, начинаешь многое замечать, внимание обостряется, ты тоньше выстраиваешь отношения с партнёрами по сцене.                

В плаще и рваных брюках

— Как вы относитесь к критике? Со стороны коллег, например.
— Я сам себе главный критик. Самобичевание присуще всем артистам. Вообще, критика для актёра — это инструмент. Разбирая, анализируя свою роль, ты глубже понимаешь характер персонажа. Это помогает найти нужные акценты, сделать образ более объёмным и убедительным. А критика со стороны коллег — порой вещь болезненная и жёсткая, ведь артисты могут оценить все шероховатости с профессиональной точки зрения. И если критика конструктивная, я отношусь к ней спокойно, делаю какие-то выводы, применяю в работе.

— Если говорить о режиссёрах, с какими вам было интереснее всего работать?
— Работать с приезжими режиссёрами всегда интересно и полезно. Мы всё равно в какой-то степени варимся в своём котле. Есть опасность «засидеться», «закиснуть». А новый человек — это глоток свежего воздуха, это другие идеи, другая эстетика. Это вызов. Возможность творчески расти, меняться, подтверждать свой профессионализм. Из последних впечатлений — интересно было работать с Александром Гречманом, который ставил «Лес» по Островскому. Александр выстроил правильную атмосферу, не ломал нас, давал свободу. Бывают режиссёры, которым не нравится твоя психофизика, и они начинают тебя ломать, менять, заставляют идти против твоей природы. А Гречман — чуткий человек, каждому подбирает ту роль, которая была бы ему созвучна.

— Один актёр сказал: «Надо всё постоянно впитывать в себя, как губка: жизнь, людей». Вы с этим согласны?
— Наблюдения за людьми складываются в актёрскую копилку. Чтобы сыграть, к примеру, врача или лётчика, мне надо понять, как они живут, двигаются, говорят. Наблюдение за реальными людьми даёт возможность не использовать штампы или что-то выдумывать, а воплощать живой характер. Наблюдая за разными людьми, можно изучить способы проявления эмоций. Когда ты исполняешь какого-то персонажа, обязательно ищешь, какая у него должна быть манера речи, психофизика, мимика. Легче это с кого-то «срисовать». Все великие открытия учёные совершили, наблюдая за природой. Актёр же наблюдает за людьми, их поведением, проявлениями. Но чаще я создаю героев по наитию. Читаю пьесу, и персонаж возникает в голове почти в готовом виде. Правда, нередко все мои фантазии разбиваются о замысел режиссёра. И приходится всё переиначивать.

— Вспомните какие-то забавные случаи из вашей актёрской биографии?
— Хохмы случаются сплошь и рядом. Однажды у меня во время спектакля «Денискины рассказы» порвались штаны. Я наклонился, а они — хлоп! — и разошлись сзади по шву. Пришлось ходить боком, лицом к зрителю, чтобы не видно было прорехи. А потом за сценой мне дали плащ. И я его не снимал. Паша Матушевич, который играет Дениску, под конец решил меня подколоть: «Папа, ты что дома в куртке ходишь? Снимай её!». Я отвечаю: «Не могу, сынок, мне холодно!».

— Какой вы вне сцены? О чём мечтаете? Что любите?
— Я открытый, весёлый, юморной. Люблю посмеяться над собой и над коллегами. Причём юмор у меня жёсткий, сатирический, чёрный. Без этого в нашей профессии нельзя. Самые безобидные, наверное, шутки над оговорками и путаницей текста во время спектаклей. Стоит тебе оговориться, как тебя тут же начинают передразнивать, подкалывать и засыпать советами о том, как развивать дикцию.

Читать также:

• Два мира Наталии Маламуд
• Шипы и розы Марины Егоровой
• Болезнь, от которой нет лекарства (Людмила Попкова)
• Театр – дело живое (Павел Матушевич)
• Слиток мыслей и чувств (драматург Анна Стародубцева)