Шипы и розы Марины Егоровой

Актриса ТЮЗа имени А. Вампилова Марина Егорова подобна пламени: эмоциональная, темпераментная, яркая. Она мастерски владеет актёрской палитрой, ей подвластны драматические, характерные и буффонадные роли. Марина убеждена: как хирургу необходимо постоянно оперировать, спортсмену тренироваться, пианисту гонять гаммы, так и артисту нужно регулярно выходить на сцену. Пусть в крошечной, минутной роли, но он должен постоять на подмостках, почувствовать эту почву, землю, планету по имени Театр. Иначе завянет, потеряет форму, погибнет как профессионал. «Культура 38» поговорила с актрисой о слиянии с персонажем, создании «вольтовой дуги» и о том, почему сцена — это рентген.

Екатерина САНЖИЕВА

«У вас тоже нос не подарок!»

— Вы поступили в театральное училище с четвёртой попытки, успев поработать нянечкой в детском саду и на заводе. Надо было иметь большое упорство и желание работать на сцене.
— В «Щуку» я поступала дважды. А годом раньше попробовала попасть на режиссёрское отделение ЛГИТМИКа. Когда приехала подавать документ, мне сказали: «Девочка, вы ещё совсем малы, не знаете жизни. Приезжайте на следующий год». Я вернулась в Красноярск и уже на следующий год отправилась поступать в театральное училище имени Щукина. Во второй раз курс набирал замечательный актёр Катин-Ярцев. Что-то ему во мне понравилось. Может, его поразило, что восемнадцатилетняя девчонка бойко, прочувствованно читала монолог старухи Дарьи из «Прощания с Матёрой». Однако актрисе, которая тоже была в приёмной комиссии, я не приглянулась. Она меня в отсутствии Катина-Ярцева на третьем туре и срезала. Но тут вмешался его величество случай. Мы с подругой снимали комнату на Арбате. Я прихожу после очередной неудачи, слёзы до полу, а наша хозяйка и говорит: «Хватит реветь! Давай-ка я позвоню в Иркутск, там у меня знакомая есть, преподаёт в театральном училище. Она когда-то снимала у меня ту же комнату, где ты теперь живёшь». И Вера Александровна Товма, бывшая постоялица моей хозяйки, сказала: «Пусть девочка приезжает, мы её посмотрим». Я собрала свои пожитки и поехала.

— И как вас приняли в нашем театральном училище?
— Началось всё с комичной ситуации. Я попала в сцену из старого фильма «Приходите завтра!», где Фросю Бурлакову разыграли. Два студента-второкурсника меня развели, представившись преподавателями. Они мне сказали: «Давай мы тебя быстренько прослушаем, скажем, годишься или не годишься». Я монолог старухи Дарьи читаю, плачу, на колени перед псевдопедагогами падаю… И в этот момент заходит Товма и спрашивает: «Что здесь происходит?!». Студенты тут же ретировались. А Вера Александровна меня послушала, я ей понравилась. Я хорошо сдала вступительные экзамены: спела, станцевала. Единственный, кто немного сомневался во мне, был Борис Самойлович Райкин — опытный, дотошный и требовательный преподаватель. Сказал: «Вроде всё ничего, но внешность… Нос курносый». Я не обиделась, восприняла это замечание с юмором. «Извините, — говорю, — у вас тоже нос не подарок». Он рассмеялся. Райкин ещё какое-то время скептично ко мне относился, но потом я у Виктора Егунова, который у нас преподавал, сыграла Валентину — совершенно противоположный мне, хохотушке, характер в отрывке из «Прошлым летом в Чулимске». Посмотрев мою работу, Райкин сказал: «Вот теперь я в Марине не сомневаюсь!». Эти слова для меня тогда были главной наградой.

— Вы как-то сказали: «Роли уже сидят в тебе, это ты и есть». Получается, в каждой роли вы играете себя? Или всё же перевоплощаетесь?
— Перевоплотиться мало, это будет только форма. Характер, образ, судьбу надо положить на себя, прожить их. И в то же время отстраниться и попробовать понять, как бы твоя героиня в этой ситуации проявилась. Со всей отдачей нужно распахнуться, оголиться, чтобы зритель поверил: да, она именно такая. Та же вампиловская Валентина. Я проживаю её историю так, будто это происходит со мной, задаваясь вопросом: «А что бы я чувствовала на её месте?». Я могу быть совершенно не похожа на свою героиню, но, как говорила наш педагог Валентина Дулова, пожалеть и понять нужно любого героя, даже злого. И если вам это удастся, то вы сыграете эту роль. Мы должны сыграть не зло в чистом виде, а судьбу, чтобы зритель понял, что с этим человеком произошло, почему он стал таким, что им движет.

Сцена — это рентген

— То есть актёр должен уйти от плакатности, пропустив героя через себя?
— Это как препарирование. Студенты-медики ходят в анатомический театр, смотрят мышцы, кости, органы. Они учатся видеть закономерности, связи, чтобы знать, как лечить болезни. То же и актёры, только театр лечит душу. И если не будет вольтовой дуги, высокого напряжения между тобой и залом, то ты потеряешь зрителя. Сцена — это рентген. Она всегда артиста сканирует: кто он и зачем здесь. Если ты просто красиво продекламируешь текст, значит потратишь время впустую. А если ты наполнишь этот сосуд содержанием — своим счастьем, горем, сомнением, тогда что-то вздрогнет, шевельнётся, сдвинется и в зрителях.

— Судя по вашим словам, актёр должен сам продумывать рисунок роли, создавать образ.
— В оркестре есть дирижёр, благодаря которому все играют в унисон. А в театре режиссёр собирает все актёрские «скрипки» воедино, складывает все пазлы — тогда спектакль выстраивается стройно и красиво. Режиссёр даёт артисту какой-то манок, петушиное слово. Например, я работала в спектакле Сергея Болдырева «Юбилей» по рассказам Чехова. У меня никак не получалось сделать вход в роль помещицы Поповой, а моего визави по сцене играл Владимир Привалов. Болдырев мне говорил: «Марина, чего-то не хватает». И вдруг он спрашивает меня: «А ты могла бы убить героя Привалова?». Я ответила: «Могла бы!». «Значит, ты латентная Кармен», — и вот это сравнение всё сдвинуло с мёртвой точки. Образ сразу сложился, наполнился, заиграл. Я поняла, что надо обыграть это сравнение, достать из себя роковую, внезапную, мятущуюся даму. Нужно суметь в себе произвести такие «раскопки», извлечь такие зёрна, которые помогут дать краски и жизнь образу. Только тогда произойдёт слияние с персонажем — до мурашек по коже. 

— Актёры говорят, что для них очень важно найти своего режиссёра. Кто таковым был для вас?
— Вера Александровна Товма и Валентина Александровна Дулова — мои учителя и наставники. Они включили мне зелёный свет, постелили ковровую дорожку в профессию. Они в училище мне давали такие роли, о которых оставалось только мечтать. Первый режиссёр, с которым я состоялась уже как профессиональная актриса, — Владимир Гришанин. Он работал в театре Русской драмы в Чебоксарах. У него было поразительное чувство юмора, чувство вкуса, стиля, умение создать на сцене атмосферу. Всем этим театральным волшебством он владел блестяще. Каждый его спектакль был феерией. Спасибо Александру Ищенко, который дал мне одну из моих самых любимых ролей — Сони Гурвич в «А зори здесь тихие». Именно в Соне я почувствовала сцену по-настоящему. Тогда я была смешливая, озорная, а Ищенко разглядел во мне глубину, чистоту, честность. Вспоминаю его с нежностью. Обидно, что мало с ним довелось поработать.

Ищенко — один из режиссёров, которые скрупулезно, вдумчиво работают с актёром. Они учат мыслить, строить сцены. Сергей Болдырев — режиссёр, девизом которого было сотворчество. Он ставил в ТЮЗе «Маскарад». Раздал роли и сказал: «Кто у меня сейчас канделябры катает, в следующем спектакле будет играть главную роль». Хотя у него и канделябры покатать было счастьем. Он видел в артистах единомышленников, соавторов. Перед разбором сцен Болдырев обычно говорил: «Сейчас мы с вами будем сочинять». И это было безумно интересно — вместе создавать действо.

Разбудить в себе колокольчик

— Тот же Ищенко когда-то сказал: «Думаю, Марина Егорова в каком-то смысле недооценена театром». Что он имел в виду?
— Александр Иванович относился ко мне довольно жёстко. «Марина, — говорил он мне, — если бы ты так на сцене играла, как сейчас в коридоре, цены бы тебе не было!». И правда, на сцене я чувствовала себя зажато. Но постепенно он меня расшевелил. У любой актрисы есть комплексы и зажимы. Она должна уметь перебарывать, перешагивать через всё это. Это приходит с опытом. А эти слова Ищенко относились к самому началу моей работы в ТЮЗе. Мы тогда выпускали спектакль «Пеппи Длинный чулок», где у меня была роль Рыжего клоуна. Ищенко буквально выбивал из меня зажатость и угловатость. И так удачно выбил, что я раскрепостилась не на шутку. Артисты на сцене покатывались со смеху. Я сыпала афоризмами, острила. Это был фейерверк, каскад эмоций.    

— «Когда твой колокольчик проснётся, который я слышала в роли вороны Кагги-Кар?» — как-то обратилась к вам ваша коллега актриса. Как вы добиваетесь того, чтобы ваш колокольчик не уставал звенеть?
— Ты должен слышать свой колокольчик. Должен слышать свою роль, её музыку. В тебе она должна откликаться камертоном. А вообще, как бы ни был талантлив актёр, в работе над образом он должен включать душу. Если душа молчит, значит и роль получится плоской, мёртвой. И в характерных, и в сказочных ролях надо уметь быть интересной. Когда мне дали роль Вороны в «Волшебнике Изумрудного города», я просто влюбилась в неё! В этой роли можно было пошалить, проявить свою неугомонность и фантазию. Тем более, что не было жёстких рамок, это же птица, яркие краски, наблюдение! Кстати, в училище у меня не получались наблюдения — за людьми, животными, вещами. Я жутко зажималась, стеснялась себя. Мне казалось, что я нелепая, корявая. Меня могли из-за этого даже отчислить. И как-то я поехала в Мишелёвку в гости к своей подружке. Сидела на заборе, ела черёмуху. Смотрю — свинья возится. Я её повадки и «грацию» подсмотрела и потом показала. Вера Товма восхитилась: «Лучше не бывает!». А директор училища Александра Коновалова предложила: «Мы этот номер включим в концерт и назовём «Пьянству – бой!» (смеётся). И пошло у меня раскрепощение. И колокольчик мой зазвучал.

— Вы окончили филологический факультет ИГУ. Что вам это образование дало?
— Университет заполнил мой «интеллектуальный вакуум». Я начала много думать, читать, писать. И всё стала применять в актёрском ремесле. Филология развивает кругозор, поэтому и объём твоей роли увеличивается. Я научилась проводить различные параллели, выстраивать аллюзии, делать персонажа не однобоким. Например, загорелась желанием сыграть Катерину в «Леди Макбет Мценского уезда». Предложила Болдыреву, он согласился. А почему у меня возникла такая идея? Потому что в университете делала сравнительный анализ «Леди Макбет» Лескова и «Макбет» Шекспира. И у меня в голове возникла такая многогранная театральная картина! Всё это я выносила, проанализировала, записала, создала некий монолит. Преподаватель на защите спросила у меня: «Вы бы смогли всё это поставить на сцене?». «Конечно, — ответила я. — Но для этого нужен режиссёр».

Пахота и вдохновение

— Вы как-то признались: «Да, я не купаюсь в овациях, публика не всегда признаёт, не часто оказываешься на гребне успеха… И вот такое — шершавое, с шипами, розами — я люблю. Я просто люблю театр». За этими словами скрывается чувство невостребованности?
— Я люблю театр как некую субстанцию, как планету. И не могу без него жить. Да, не всё гладко получается. Да, не как по маслу входишь в иные роли. Мне сложно было работать с Дмитрием Акимовым. В его спектакле по Горькому «Последние» я играла Софью. У Дмитрия было своё необычное видение, своя трактовка, он космически мыслит! Но для меня его стиль работы был внове. Он как будто и не работал с артистами, говорил общие слова, что-то показывал… А я никак не могла его язык раскодировать. Поэтому психовала, плакала, зажималась. Но в одной из сцен, которую надо было сыграть на разрыв аорты, я вдруг поняла и, как говорится, рванула на себе тельняшку. Тут Акимов сказал: «Всё, получилось!». Тогда я отошла от своей неуверенности, слёз, эмоций и поняла, кто я в этом спектакле, ухватила сердцевину образа. Да, не все роли, о которых мечтаешь, тебе достаются. Да, любимые тобой спектакли уходят из репертуара, и это самое болезненное. Для меня ведь все роли — как пальцы на руках. Оторви — и мне будет невыносимо больно. Это же кусок моей жизни. После ухода спектаклей словно рубцы на сердце остаются. Ты же проживаешь историю, сживаешься со своим героем.

— Зрители тоже ведь с вами эти эмоции проживают?
— Ко мне в храме недавно подошла женщина, пожала руку и сказала: «Спасибо вам за Софью! Это вы меня сыграли. И я многое поняла». Это дорогого стоит, ценнее всех званий и наград, аплодисментов и роз. Или после спектакля «Мы бежали от заката» одна зрительница обратилась ко мне: «Как я вас люблю! Вы такая разная! Я вами восхищаюсь». В этом спектакле я играла маленькую роль — торговку пивом, такую буффонадную, комичную, гротескную. У меня после этих слов звёзды вспыхнули перед глазами. Это бесценная оценка моего труда. Актёрство — это тяжёлый труд, пахота. Если ты не выложишься до конца, если у тебя сердце в горле не колотится — всё будет зря, ты даром вышел на сцену.

— Так всё-таки театр — это пахота или полёт и вдохновение?
— Всё вместе. Самая большая радость бывает не от того, что всё легко далось. Легко пришло — легко ушло. А вот когда ты прочувствовала роль до последнего нерва, проработала всё до единого штриха, отдала кусочек жизни, тогда как награда тебе звучат из зала смех, всхлипывания или оглушительно потрясённая тишина. Например, сколько сил я положила на роль Марины Цветаевой в постановке Ксении Торской «Я тоже была, прохожий…»! Это же непридуманный образ. Марина была, жила. Есть фотографии, воспоминания, её поэзия, наконец. Нужно было воплотить её на сцене так, чтобы тебе поверили. До Цветаевой, неординарной, странной, противоречивой, надо было дотянуться, попробовать сыграть через её стихи, любови, через её трагичную жизнь. Я играла и про Марину, и саму Марину. Мы давали этот спектакль в Доме актёра в Санкт-Петербурге. Директор поначалу с недоверием и подозрительностью к нам отнеслась: «Не знаю, кого пускаю, на павловскую мебель не стоит садиться»… А я сказала: «Извините, но я должна буду встать на этот стул и повеситься». А когда мы отыграли спектакль, эта дама вышла и сказала: «Снимаю шляпу перед иркутским ТЮЗом. Спасибо вам за Марину Цветаеву». И неприкосновенная павловская мебель была забыта.

Читать также:

• Болезнь, от которой нет лекарства (Людмила Попкова)
• Театр – дело живое (Павел Матушевич)
• Слиток мыслей и чувств (драматург Анна Стародубцева)