Древнерусские фрески, иконы, отзвуки разных культур и цивилизаций, переплетение воспоминаний, фантазий, снов и знаков. Мир, не похожий на видимую реальность, но обнажающий какие-то глубинные смыслы и сущности, символичный и сказочный. Создатель этих загадочных картин — народный художник, академик, легендарная личность Алексей Талащук представил в Иркутском художественном музее свою выставку «Путь странника». «Культура 38» поговорила с мастером о его первых рисунках, отношениях художник—зритель и искусстве руководства творческим коллективом.
Екатерина САНЖИЕВА
Рисунками топили печь
— Известно, что вас увлёк рисованием старший брат. Как это случилось?
— Эта история уже стала легендой (улыбается). Приходит брат Николай со школы, открывает тетрадь, берёт карандаш, проводит горизонтальную линию, затем две линии, исходящие из точки. И вдруг появляется перспектива, шпалы, дымок… Из пустоты возникает пространство, образ. На белом листе возникла живая картина. Меня это поразило. Позже я понял: художник всегда творит образ, казалось бы, из ничего. И появилось у меня страстное желание рисовать. Мой отец работал на предприятии столяром. Он приносил с работы обрезки дощечек для растопки печи. И я пробовал на них рисовать. Тётю Марусю рисовал, дородную женщину. Как и все дети изображал её утрированно, все, глядя на эти портреты, хохотали. А дядька мой занимался извозом. И его рисовал — с лошадью, повозкой. Мы и ещё шестнадцать семей жили в бараке в городке Зима. Вечером все готовили ужин. И вот эти дощечки с моими рисунками бросали в печь. Они шли на нужное дело: поддерживали тепло, служили для приготовления ужина.
— А потом это увлечение закрепилось, и вы поступили в художественное училище?
— Потом я учился в изостудии у Валентина Александровича Брызгалова. Мы много копировали известные репродукции. Запомнил я и случай, когда мы ходили на пленэр в лес. Я на фанере писал этюд масляными красками: комары, ветер… Но меня это не волновало. Тогда что–то и тронулось во мне. А учитель во мне что–то разглядел, стал давать более сложные задания. И после восьмого класса повёз меня в Иркутск для поступления в художественное училище. Первое, чем меня поразил утренний город — машины моют дороги. Брызги воды, блеск асфальта. Для меня, приехавшего из маленького городка, это было яркое впечатление.
— Какие впечатления были у вас от училища?
— Для начала нам поставили задачу нарисовать табуретку. Рисовали её все тридцать человек. Закончили. Кого—то Геннадий Васильевич Казаков, наш преподаватель, похвалил, кому—то поставил пятерки—четвёрки. А мне влепил единицу — всё неправильно нарисовал, перспективу не передал. Сказал мне: «Алексей, каждый день делай по двадцать набросков и показывай мне!» Я так и делал. И к концу первого курса по рисунку получил «отлично». Так Геннадий Васильевич научил меня тому, что такое рисунок — осознанное, конструктивное формирование образа теми средствами, которые под рукой. Всё остальное лишь усложняющаяся форма. Будь–то портрет, пейзаж или многофигурное полотно.
Вдохновляющее несовершенство
— Иркутская художественная школа повлияла на ваше творчество?
— Что такое школа? Учитель плюс ученик. Педагог понимает суть того, чем занимается, имеет опыт и передает его студентам. Получается, иркутские учителя заложили в меня первые кирпичики, фундамент, мировосприятие.
— А что для вас в творческом плане дал Петербург? Вы как–то сказали, что он для вас слишком холодный и вы никогда его не писали…
— Любой художник формируется в определенной среде — творческой, интеллектуальной, житейской. Благодаря этому рождается его мировоззрение. Для меня Петербург — классический город, эстетский, помпезный. Настолько прекрасный, что кажется холодным. Вот эта его архитектурная мощь угнетает. Он требует соответствовать его мощи и совершенству. Человек среди этой красоты чувствует себя немного подавленно.
— То есть идеальное не вызывает вдохновения?
— Всё совершенное настолько самодостаточно, что что—то добавить в него очень сложно. Когда ты видишь некий изъян, то в нём находишь возможную интерпретацию, простор для воображения. Это как дверь, в которую ты можешь зайти, некий доступ. Иркутск более сомасштабен человеку. Я его воспринимаю более тёплым, уютным, жизненным. В нём есть изюминки, которые вызывают в душе отклик. Деревянные дома связаны для меня с чем–то крестьянским или купеческим. Здесь сильнее ощущается связь с землей, предками. А образы возникают тогда, когда что—то тебя задело, чем—то ты проникся — воспоминаниями, ассоциациями, звучанием. Это может вернуться к тебе даже через пятьдесят лет и вылиться на полотно.
— Ваши картины загадочны, символичны. Их можно долго рассматривать и разгадывать. Расскажите, какие культуры, мифологии повлияли на вашу творческую манеру?
— Первый, кто меня поразил был Васнецов. В каждой его картине — символ, требующий расшифровки. Расшифровка требует знаний, умения находить взаимосвязи и смыслы. Богатыри, витязь на распутье, тёмный ковыль, вороны. Это меня волновало, будоражило. Вместе с русскими сказками я проникался былинным мироощущением. Пробовал так рисовать — ничего не получалось. У Васнецова же глубокий, конкретный язык, всё чётко, детально выписано. Позже заинтересовался Востоком — китайской, японской, индийской культурой. А там всё неоднозначно, основано на метафорах, скрытых смыслах. Кроме самого изобразительного языка искусство Востока исполнено подтекстами. У меня в библиотеке множество книг с мифами народов мира: и Эллада, и Шумеры, и Византия, и Древняя Русь. Пытаюсь всё это прочитать и понять культурные коды, способы изображения и смыслы. Как найти нужный, точный язык для передачи своей идеи? Каким способом эти идеи передать: реально, условно, в символах? Стремление доползти, долететь до истины, осмыслить, передать — вечное моё желание. Путь художника — это познание.
Язык молчания или экстаза
— Названия ваших работ достаточно простые: «Странник», «Молчание», «Игра», «Отрада»…
— Ничего себе простые (смеётся).
— Но в то же время смотришь на них и не сразу понимаешь — что изображено и как трактовать образы. Ваше искусство рассчитано на подготовленную публику?
— Художник и зритель — вечная тема. Художник создает образ и предъявляет его зрителю. Тот смотрит. Поймёт ли зритель произведение, зависит от его понимания культуры, истории, от общего кругозора, начитанности. Самое важное в этом взаимодействии — дать публике импульс, желание найти что—то созвучное себе в картине, попытаться понять заложенные в ней смыслы, раскрыть образы.
— Разве художник не стремится понравиться публике?
— Никогда у меня не возникало такого желания! Зритель прежде всего — это сам художник. Поэтому любую работу сначала оцениваю я сам, а потом уже предъявляю её другим. Дальше всё будет зависеть от культурной наполненности смотрящего. Если он говорит: «Я это не понимаю!» и отторгает произведение — что ж, его право. Значит диалога между творцом, картиной и зрителем не получилось. Но если зритель не понимает, но желает постигнуть, задает вопросы, ищет на них ответы — тогда всё замечательно. Значит художник затронул своим творением некие струны его ума и души.
— В некоторых ваших работах видны иконописные мотивы, а иногда просматривается древнеегипетские образы. Это сознательная отсылка?
— Процесс творчества полон метаморфоз. В нём присутствует и сознательное, и бессознательное. Я замышляю нечто, а когда приступаю к работе — всё может изменяться. В самом процессе создания произведения возникает много ассоциаций. Например, хочу я изобразить человека. Возникают вопросы: как его изобразить, что он из себя представляет, каким языком об этом его внутреннем космосе рассказать? Языком молчания, экстаза, созерцания? Так что творческий процесс — это лабиринт. Желая одного, ты можешь получить другое.
— Вы согласны с мнением о том, что творческий процесс — это нечто мистическое?
— Откуда вообще появляются художественные образы? Желание познать направляет мастера по определённому пути. И постигая, ты своими художественными средствами создаешь образы того, что познаёшь. Ты визуализируешь своё знание. А как ты туда дошёл, какими дорогами, сколько ты сделал для этого шагов — всё это влияет на созданные образы.
— У вас есть свои творческие ритуалы, ноу–хау?
— Все пришедшие в голову идеи тут же вношу в блокнот. Возникает всё из повседневности. К примеру, иду по улице, женщина ведёт за руку ребёнка, кукла упала на тротуар, птичка сидит на дереве. У меня сразу вспыхивает параллель: Джотто (итальянский живописец и архитектор, ключевая фигура в истории западноевропейского искусства – Е.С.). У меня за всю жизнь накопилась куча таких книжечек, заполненных рисунками, темами, ассоциациями. Тысячи. Когда работал ректором, был очень плотный график. Тогда я сказал учёному совету, что мне нужен один творческий день. Ведь если ты руководишь творческим вузом и за твоими плечами нет мощного опыта, тогда ты и как ректор, и как преподаватель — полный ноль. А блокнот — это коллекция идей. Когда у меня появляется свободное время, открываю его и выбираю из него сюжет. Сразу появляется конкретный импульс. Поэтому я не мучаюсь над белым полотном.
Профессионализм, справедливость
— Вы более шестидесяти лет сотрудничаете с Академией Штиглица в качестве преподавателя, ректора, президента и советника. Принято считать, что художник — человек богемный и погружённый в творчество. Вы разбиваете этот стереотип?
— Для этого нужен профессионализм. Руководитель должен быть виртуозом в своей области. Каждое его слово должно быть подкреплено творчеством. Только тогда он имеет право оценивать результат работы преподавателей. Кто оценивает уровень работы со студентами? Совет и руководитель вуза. Это мнение всегда решающее. Но оно должно быть обосновано, подкреплено знаниями, чёткими критериями. А не так: это искусство, а это не искусство. Тут множество нюансов.
— Какими качествам надо обладать, чтобы сделать управленческую карьеру?
— Надо быть справедливым. Был у меня один инцидент: меня только приняли на работу в Академию, как преподавателя, я должен был ехать в колхоз. Но в это же время меня пригласили в Москву в экспертную комиссию на заседание. Прихожу я к проректору, прошу отпустить меня на два дня. Он отказывается, говорит — нет, поедешь в колхоз. Я всё равно еду в Москву на комиссию, а потом успеваю со студентами в колхоз. Через какое—то время меня вызывают в ректорат для объяснений. Спрашиваю, в чём дело, а проректор отвечает: «Вы поехали в Москву без моего разрешения». Говорю: «Но я съездил в колхоз, всё выполнил». Но проректор был непоколебим — потребовал написать объяснительную. Я же написал заявление на увольнение по собственному желанию. Через пять лет возвращаюсь в Академию — сначала преподавателем, затем заведующим кафедрой, позже ректором. Проректор так и работает на своей должности. Лет через десять он подходит ко мне и говорит: «Все это время я думал, что вы меня уволите». «А за что? — отвечаю я. — Вы нормально работаете, у вас хорошие результаты».
— Вы как–то сказали, что иметь статус преподавателя и быть им на самом деле — не одно и то же. Бывают, наверное, прекрасные художники, которые не умеют доносить материал?
— Вот пример: Илья Репин — замечательный художник, учитель — никакой. Художник нарабатывает личный опыт, благодаря которому может учить студентов. Он должен суметь это передать. Но существует ещё образовательная программа, методики, которые помогают решать поставленные задачи. Преподаватель может рассказать всё по учебнику. Но в процессе обучения так или иначе у студентов появляются вопросы. И ты, как учитель, должен помочь ответить на них, используя и знания, и методики, личный опыт. Никакие учебники и пособия не объяснят так, как сам преподаватель.
Выразитель времени
— «Между художником и временем всегда тире». Это ваши слова. Что вы имели в виду?
— Художник — это выразитель, отражатель времени. Человек, формирующий свое понимание времени. Своим языком, темами. Осознанно или неосознанно.
— Даже если этот автор не писал, к примеру, строительство Братской ГЭС или покорение целины?
— Обязательно. Чем многообразней отражение эпохи, тем оно объективнее. Из множества личных ощущений, пониманий, повествований складывается единый портрет времени. И время в свою очередь накладывает отпечаток на творчество художника. У каждого поколения творцов есть своя формула, идея, свой «конёк». Шестидесятники, например, нашли «суровый» стиль (направление в советской живописи, возникшее в конце 1950–х — начале 1960–х годов как реакция на догмы социалистического реализма – Е.С.), их идеей стала жизнь простых людей как она есть, без глянца. Семидесятники углубились в другие культуры, они разрушали единство времени и действия в картине. Понимание времени и культурного контекста они расширили.
— Каковы сегодня отношения времени и художника, каковы устремления и желания нынешних творцов?
— Хочется всё получить быстро, освоить «по укороченной программе». Появилось много соблазнов, в том числе, и интернет, и новые технологии. Всё это отвлекает от глубокого осознания времени и себя. Как результат — поверхностность. Рынок — один из таких соблазнов. Многие стремятся к коммерческому успеху, известности. Не знаю, было ли всё это присуще Джотто или Микеланджело? Вопрос открытый. Думаю, всё просто: надо творить и любить свое творчество. Это всё, что нужно художнику для счастья.
СПРАВКА
Алексей Талащук — народный художник России, академик РАХ. С 1985 года преподаватель в Ленинградском художественно–промышленном училище имени В. Мухиной. С 1993 года — ректор, с 2009 года — президент СПХПА имени А. Штиглица, в настоящее время занимает пост советника по творческим вопросам. Работает во всех техниках и жанрах живописи, занимается графикой, монументальной росписью, художественной эмалью.