Сокровища Сергея Жилина

Увидев работы Сергея Жилина, ты понимаешь, что до сих пор наблюдал мир сквозь мутное стекло или плёнку: они ослепляют светом и цветом. Пейзажи в его исполнении словно наполнены светомузыкой. Портреты изысканны. Живопись Жилина темпераментная, летящая, многоцветная. Не так давно Сергей Геннадьевич оправданно получил звание «Заслуженный художник России». «Культура 38» поговорила с художником о генетическом коде, таинстве живописи и истинных сокровищах, которые дороже бриллиантов.

Екатерина САНЖИЕВА

Волшебник под грушей

— Я читала такое мнение: «Жилин мыслит цветом». Можете пояснить это утверждение?
— Читал этот штамп, подхваченный журналистами. Думаю, никто не может мыслить цветом. Иркутские искусствоведы в своё время, посмотрев несколько моих картин, написанных большими плоскостями, пятнами, довольно абстрактных, сделали такое заключение. Но это скорее метафора. Мыслить в изобразительном искусстве можно образами. Именно мысль, а не цвет всегда первоначальна. Например, я вижу пейзаж с церковью и думаю: «Так, скоро выставка к юбилею города, можно написать». Нахожу идею, мотив, беру холст, а уже потом в процессе работы приходит композиционное, цветовое и техническое решение.

— Давайте вернёмся к цвету. Почему у вас такие многоцветные картины, как говорят, имеют некую витражность?
— Витражность — это подобие витража с его цветными стёклами. У меня такого практически нет. А яркость идёт от моего мироощущения, менталитета, генетического кода: он всему голова. От него зависит и склад ума, и любовь к родине, и любовь к женщине. Первым, упомянутым в истории, в нашем роду был некий Жила. Он служил опричником у царя Иоанна Грозного. По преданиям, это был невысокий мужчина, кряжистый, с рыжей бородой. Государев человек. А это значит, что в моём генетическом коде записано: государственное мышление, преданность, патриотизм. А мать у меня из рода нефтедобытчиков, перебравшихся с востока страны на благодатную Кубань. Место рождения на мой генотип не могло не повлиять. И хотя я жил в Западной Сибири, но на лето родители часто отвозили меня на юг — к бабушке с дедушкой.

Мало кто помнит себя в два года. А я помню, как сидя в саду, залитом солнцем, под огромным старым грушевым деревом впервые взял в руки краски. Мама мне привезла медовые краски «Ленинград» в деревянной коробке, которые достать было в то время невозможно. Кисть была чуть ли не для клея. Помню пьянящий запах красок, смешанный с запахами виноградника, сливы, шелковицы. Будучи совсем карапузом, я-таки сообразил, что надо делать: открывал кран в огороде на всю катушку, вода блестела бриллиантами, я смачивал кисточку, макал её в краску, а потом большими каплями наносил на бумагу. Они стекали, перемешивались, извивались. И при виде всей этой красоты я понял, что могу быть волшебником. Это дало мне творческий старт, ракета полетела. Остановить её было невозможно.          

— Вы рассказывали, что однажды в детстве решили сами попробовать писать масляными красками…
— Да, под тайно вырезанными из родительских журналов репродукциями великих художников стояли магические слова: «холст, масло». И вот однажды я принял историческое решение. Из серванта достал простыню, вырезал из неё кусок. Из собранных в отцовской мастерской брусков сколотил подрамник. На него натянул кусок простыни. В банку из-под детского питания налил подсолнечное масло. На утянутый у отца кусок фанеры выдавил купленные краски. В универмаге их было только четыре: белила, чёрная, кадмий жёлтый и окись хрома. Ими-то и предстояло создавать шедевр. Но щетинная кисточка для клея с трудом размешивала краски, линия не хотела быть изящной, краска проваливалась сквозь сатиновую ткань. «Что-то здесь не так! — думал я. — Меня обманули!». И, разозлившись, я решил, что всё узнаю, разгадаю тайну масляной живописи.           

Леденец на палочке 

— Поэтому вы сказали, что академизм вам противопоказан, что вам скучна классическая живопись с её берёзками и прудами?
— Эти слова вырваны из контекста разных интервью. Но классическая «Золотая осень» мне казалась приторной. Или, например, «Последний день Помпеи». Замечательно написано, но искусственное какое-то, неживое. Мой генетический код, видимо, требовал экспрессии, яркости, взрыва. А ещё такая пылкость, яркость в моих работах — от страстного желания быть художником. Отними у меня возможность рисовать — и стало бы невозможно жить.

— Знаю, что вы десятилетним мальчиком сами пошли устраиваться в изостудию…
— Мне сказали, что в центре Ишима, где мы тогда с родителями жили, есть Дом пионеров, там учат на художников. И я пошёл записываться в изостудию. Меня словно какая-то сила туда толкала. Учительница Татьяна Григорьевна была строгая, требовательная, воспитывала меня тонко. «Не хочу больше рисовать гипсы!» — восклицал я, когда что-то не получалось, и переворачивал лист. «Нет, надо дорисовать, а то не будешь больше сюда ходить», — говорила Татьяна, понимая, что лишиться возможности ходить в студию для меня — самое страшное наказание. Через какое-то время я окрылился, стал чуть ли не легендой, слыл очень непростым учеником. И вот иду как-то зимним вечером из студии домой. Смотрю: небо — глубокий ультрамарин, деревья в сумерках — изумрудные, снег лиловый… И тут встречаю своего приятеля Серёжку. Он возвращался из художественной школы. После короткого, восторженного Серёжкиного рассказа о школе я просто загорелся туда поступить. И был зачислен, хотя учебный год был в разгаре, да и по возрасту не подходил.

Попал в класс к директору художественной школы, блистательному педагогу Григорию Ивановичу Шарапову. Он дал мне возможность окончить школу экстерном. Позже на факультете Омского технологического института, где я учился по специальности «Художественное оформление и моделирование изделий текстильной и лёгкой промышленности», я познакомился с художественным проектированием, как сейчас говорят, дизайном. Каждый этот этап впечатывался в мою память, оседал в голове образами, сюжетными линиями, исследованием цвета и формы. Из этого пути выросла не только живопись и графика, но и архетипические представления, взаимодействие с пространством и временем.

Стиль — это развитие

— Ваши работы, как мне кажется, абсолютно непохожи. Например, светящийся зимний пейзаж и портрет девушки с рыбами словно писали два разных художника.
— Это распространённый взгляд неискушённого зрителя. Если же брать основные работы мастера в контексте временных изменений, всё становится понятно. Автора можно «вычислить» по художественному мышлению, языку. Пикассо (неважно, какого периода) по структуре, системе построения картины узнаваем. А структура произведения — это его концепция, история, состояние. Смысл, энергетика, нерв. Какими эта история рассказана словами, какими сотворена мазками — это уже другой вопрос. Это тоже самое, что манера разговора. По ней легко можно узнать, кто говорит, хотя сам голос, тембр человека меняется. Художник за свою жизнь наращивает творческий арсенал: методы, приёмы, стили. Для меня человек, который всю жизнь пишет одно и то же в одном стиле, как по трафарету, кажется однообразным и скучным. Вспомните художника Ефрема Зверькова. Берёзки справа, берёзки слева. Водичка выше, водичка ниже. Пролистал альбом, закрыл и не можешь вспомнить ни одной картинки… Думаю, стоит мастеру остановиться, он умирает как творец. Да, художник ищет свой неповторимый почерк. Но это как дерево: растёт, от его ствола отходят ветки, а от веток — листья, плоды. И когда плоды упадут на землю и дадут семена, когда ученики начнут копировать его манеру, тогда художник найдёт свой стиль. Стиль — это жизнь, постоянное развитие.              

— Можно ли говорить о любимых вами жанрах и стилях?
— Мой творческий диапазон широк — от академизма до абстракции. В моих работах представлены, наверное, все жанры. Я бы даже сказал не жанры, а истории. Природа этих историй, нередко связанная с моей биографией, идёт либо от ума, либо от сердца. Байкальский закат, воспоминание детства, сохранённые в сердце чувства могут стать источником создания нетривиального пейзажа, чувственного портрета, неожиданного натюрморта. Порой работа начинается по «школе» — с наброска, зарисовки, разработки графических и колористических эскизов. Затем двигаюсь к пониманию композиционного, колористического и пластического решений. Применяю весь инструментарий приёмов. Использую обобщение, стилизацию, символику цвета и другие методы для решения «концепции» картины. Поэтому жанр будет иметь, наверное, прикладное значение.

— Тем не менее искусствоведы считают вас прежде всего портретистом…
— О моих портретах говорят достаточно редко.Хотя это важный жанр для любого мастера. И, как говорят те же искусствоведы, любая картина есть автопортрет художника. То есть и в портрет автор обязательно вкладывает частичку себя. В моём творчестве достаточно много портретов. Это «лаборатория» человеческих душ. Мужские, женские, детские, старческие. Особое место занимают заказные портреты. Это и хлеб художника, и крест. Выразить суть портретируемого, не обидеть, прибавить своё отношение, убедить в правильности своего решения — непростая задача. А ещё, как и в любом другом жанре, мастером движет жажда совершенства. Именно на этой неутолимой жажде держится всё искусство.   

— У вас есть цикл «Модель в интерьере» — тонкие, изящные работы в стиле «ню». Где вы находите моделей? И как складывается процесс работы над портретами?
— Чаще всего обнаженных моделей я писал на занятиях. Нередко из таких учебных зарисовок получались полноценные работы. Были и заказные работы в стиле «ню». Порой картины с обнажёнными моделями создавались не с натуры, а, как говорится, из головы. Модели были, как правило, профессиональные, подготовленные. Мне не нужно было тратить время на то, чтобы их раскрепощать. Они понимали, что от них требуется. А я решал свои творческие задачи. Так происходило во все века у всех художников.

Мир как чудо

— Что вы делаете, если одна картина не получится, вторая? Как выходите из периодов неудовлетворённости собой?
— В такие моменты я думаю: «А вдруг я бездарь?». Когда ты видишь рядом сонм великих гениальных художников — от того же Леонардо да Винчи до твоих современников… У меня же есть дома картины моих друзей — живописцев и графиков. Кто-то умер давно, кто-то спился, а картины их светят, наполняют меня энергетикой до сих пор. Когда видишь это великолепие, невольно напитываешься им, и становится легче. Тогда хочется вновь взять кисть и начать писать новые красочные истории. Работа спасает. 

— Искусствовед Тамара Драница писала, что в ваших работах, кажущихся лёгкими, заложена тайна, которая открывается не сразу и не явно. По словам Драницы, изображения балансируют на грани реальности и сновидений. Есть ли в ваших работах мистицизм?
— Конечно. Чудеса бывают. И когда тебе дед, отец, мать рассказывают про все эти необъяснимые с точки зрения разума вещи, ты это всё впитываешь. Даже если ты сам этих чудес не видел. А я видел: в два года создавал красками рубины, изумруды, алмазы! Я думал, что это и есть самые большие, самые драгоценные сокровища. Да и сейчас я в этом уверен. Что такое бриллиант? Просто камень. А струящийся цвет, который наполняет полотно светом, смыслом и тайной — вот это настоящее сокровище. И когда ты к этой мистике причастен — это само по себе чудо.

Меня чудеса окружали с детства. Первое чудо — это мои родители, давшие мне разностороннее воспитание и образование. Родственники наполняли мою жизнь не только книжными знаниями. Истинно верующая бабушка по отцу Степанида Антоновна рассказывала о церкви и Библии, дед по маме Григорий Иосифович, участник войны и его брат, дед Фёдор, педагог, знаменитый историк, вечно спорили за большим круглым столом, под которым я прятался и слушал. Это были разговоры об истории, об истине… Мои незабываемые учителя — от студийных, школьных, институтских до Гегеля, Канта, Кузанского. Коллеги-художники — от маститых до моих ровесников. Удивительная полиреалистическая иркутская школа живописи — от академика Анатолия Алексеева до Бориса Десяткина и Николая Вершинина. Сама природа, музыка, литература, поэзия, произведения других художников. Да, собственно, весь мир — это ли не чудо?

Читать также:

• Государственной наградой и званием отмечены два деятеля культуры Иркутской области
• Картины душевных состояний (Никита Шелтунов)
• Зазеркалье Марины Синишиной-Шпирко
• Дивный сад Евгения Турунова
• «Я научился быть свободным» (Дмитрий Лысяков)
• Вечное сияние высокого искусства (Геннадий Кузьмин)