«У художника всегда что-то болит внутри»

На подоконнике в мастерской у художника, иконописца Игоря Смирнова лежит бинокль. С его помощью он созерцает облака и то, как одеты люди на улице. Игорь наблюдает не только за погодой, но и за миром в целом. Мир Игоря Смирнова, особенно его пейзажи, лаконичный, непраздничный, щемяще грустный. Это город пустынных улиц, забытых окраин, одиноких людей. «Культура 38» поговорила с художником о детстве в Ново-Ленино, «быстром» искусстве, тайне иконописи и «дефекте» зрения, помогающем увидеть изнанку реальности.

Екатерина САНЖИЕВА

Самбо вместо художки

— Ваш отец Владимир Скиф – известный поэт, детский писатель. Как вам было расти в такой творческой семье?
— Мама с папой разошлись, когда я был маленьким, и вырос я в обычной рабочей семье. Мама работала учительницей, отчим — машинистом на железной дороге. С отцом общались эпизодически. Он-то и настраивал меня на творчество. Но в художественную школу я не пошёл, а записался на самбо. В Ново-Ленино в те годы для парня учиться в художке считалось позорным, так как занимались там одни девочки. Я гулял по улице без страха, потому что умел драться, мог за себя постоять.  

— Когда вы поняли, что хотите заниматься рисунком и живописью?
— После восьмого класса большинство из моих одноклассников пошли в ПТУ. Нам не терпелось поскорее расстаться со школой. В этот момент мне захотелось поступить в училище искусств. Я стал ходить на подготовительные занятия. Меня привлекала сама творческая атмосфера – своей свободой, непохожестью на ту среду, где я рос. Но в училище я не поступил — не прошёл по конкурсу. Поступать куда-нибудь было надо, поэтому пошёл в авиационный техникум, стал усиленно заниматься алгеброй, химией, физикой. Мне это даже понравилось. Но проучившись в техникуме два года, я решил вновь попробовать поступить в художественное училище. И на этот раз успешно.

— Какие жанры, течения вас тогда интересовали?
— Я хотел научиться академическому рисунку, рисовать правильно, по всем канонам. Каждый год я ездил в Питер, ходил по музеям. Мне нравились совершенно разные художники — от Врубеля, Репина, Серова до Ван Гога, Матисса, Энди Уорхола. Вот такой разброс. После училища я поступил в Красноярский художественный институт на факультет станковой графики. Там было скучновато, и я окончил вуз ускоренно. В учёбе для меня самым ценным было общение. Я напитывался творческими идеями. На последних курсах познакомился с талантливым парнем, которого исключили из института с формулировкой «за профнепригодность». На самом деле причина отчисления была другая — он увлёкся поп-артом.

Тогда по истории искусств максимум, который мы получали, были рассказы о Сальваторе Дали и дадаистах. О постмодернизме даже в учебниках не писали. После института самостоятельно стал изучать современное искусство, работал в стилях поп-арт, реди-мейд, занимался видео-артом, перфомансом. Участвовал в музейных биеннале, всероссийских проектах современного искусства. Кстати, свою дипломную работу, состоящую из шести офортов, я посвятил теме конфликтов на Ближнем Востоке и назвал её «Джихад». Через всё это я искал свой художественный язык.

— Из чего складывается индивидуальный почерк художника?
— Из его харизмы, философии, мировоззрения. Важно, как творец смотрит на этот мир, какие делает выводы, какая у него жизненная позиция, насколько он пассионарен, готов добиваться своих целей.

— Получается, что внутренний мир художника важнее владения ремеслом?
— Думаю, харизма перевешивает технику. Но все художники разные. Кто-то закапывается в академизм и не может или не хочет себя больше ни в чём проявить. Мне же было интересно попробовать поработать в разных направлениях — и в фотографии, и в диджитал-арте, и в иконописи…   

Образы с элементом абсурдности

— Через эти ступени вы ищете что-то наиболее вам близкое и созвучное?
— У меня просто не получается работать в одной манере. Я до сих пор себя не нашёл, не расставил творческие приоритеты. Хочется вытаскивать из себя личные, искренние переживания и мысли. Именно они делают автора не похожим на других. А в какой это отольётся форме — не столь важно. Сегодня нужно овладеть «быстрым» искусством. Само время убыстрилось, сжалось. Можно делать одну картину месяцами, скрупулёзно прорабатывая, накладывая много слоёв, лессировок, но этим сегодня никого не поразишь. Огромный поток информации сваливается на нас каждый день. Вниманием зрителя завладеть сложно. Цепляет публику, как правило, что-то вызывающее, эпатажное, провокационное.

— Что значит «быстрое» искусство? Имеете в виду дни, недели?
— Могу создать работу за день и даже за час. От этого она не станет хуже. Важно понять, что ты хочешь сделать, какие задачи перед собой ставишь. Чаще рисую на планшете. И если в хорошем разрешении и на большом формате всё распечатать, это будет не менее интересно, чем написанное маслом полотно, на которое у автора ушёл год. Что-то знаковое я рисую сам, а что-то генерирую с помощью ГигаЧата. Он выдаёт интересные, неожиданные образы. А забавные баги (компьютерные ошибки – Е.С.) добавляют изображению абсурдности. Кстати, британский художник-экспрессионист Фрэнсис Бэкон рисовал фигуры с размазанными лицами. Как будто это были безликие, стёртые, размытые люди. Таким образом Бэкон предвосхитил появление багов.               

— А если говорить о подготовленности зрителей: в Иркутске есть ценители современного искусства?
— У нас люди консервативны. Новое нередко их либо раздражает, либо вызывает неприятие. Возможно, от того, что человеку сегодня необходимо утешение. Поэтому я и занялся иконописью. Но пришёл к храмовой росписи не через веру, а через любовь к искусству. В иконах отражается красота духовности, милосердия. Наверное, поэтому они так притягивают и завораживают. Это один из самых сложных живописных жанров, который визуальным языком передаёт суть христианского учения. Иконы отражают красоту человека, его мира, прообраз его будущего. Я расписывал маленькую церковь на Ольхоне, Свято-Покровский храм в Пивоварихе. В общей сложности, расписал семь храмов, отдав этому занятию двадцать лет.

— Но когда вы писали лики святых, вы же не старались это сделать как можно быстрее?
— Нет, это каноническое искусство, оно работает на вечность. Роспись храма доставляла мне удовлетворение. Икона ведь воспринимается христианским сознанием как текст, который учит вере, укрепляет её, помогает постичь истину. Икона оказывает и терапевтическое воздействие на зрителей. Но работа в храме требует полной самоотдачи. У меня не получилось совмещать её с созданием картин.

Дефект зрения

— Если говорить о ваших городских пейзажах, то они вызывают двоякое чувство. Это город окраин, мрачный и печальный. Вы именно так видите Иркутск?
— Это взгляд не только на город, а в целом на мир. Возможно, мой Иркутск действительно заброшенный, непарадный, непричёсанный, потому что я вырос в Ново-Ленино. Или, может, у меня такой «дефект» зрения: вижу не разодетую красивую даму, а инвалида или старика. Я замечаю обычно изнанку жизни. Мне никогда не хотелось преподносить зрителю на блюдечке нечто красивое, гладкое и радужное. Меня что-то должно задеть, царапнуть душу. Только тогда я сяду и начну писать картину. Кто-то отвернётся от моей работы со словами: «Не хочу такое смотреть». А кто-то остановится и подумает: «Всё в мире преходяще, всё быстротечно и эфемерно». Самые прекрасные произведения создаются художниками в моменты тревог и страданий. У творца всегда что-то болит и ноет внутри.         

— А вот другая ваша серия «Гипногештальт» — футуристические фотоколлажи с изображением города в стиле диджитал-арт – более оптимистична. Как родилась эта идея?
— Всё началось с нескольких компьютерных работ, которыми меня попросили оформить стихи поэта Артёма Морса. Прочитав стихи, я пошёл по городу с фотоаппаратом и заметил одну вещь: простое отражение домов, деревьев делает объект идеально симметричным, законченным, завораживающим. Так и с зеркалом: когда некая вещь отражается в нём, да ещё в четырёх вариациях, получается своего рода узор в калейдоскопе. Этот приём как бы усиливает смыслы, разрушает привычный шаблон восприятия. Получается такая красивая метафора города или природы, таинственный мир, собранный из кусков, фрагментов привычной реальности. Есть у меня картины с деревьями в капельках росы, скалы, волны, сделанные в такой технике.

— Вы говорили, что при создании «Гипногештальта» применяли минимум обработки. Только вырезали из фотографий небо…
— Я обнаружил в «Фотошопе» такую функцию и поразился неожиданному эффекту. Когда небо заменяет чернота, изображение становится ещё более космическими. С философской точки зрения, любой объект на чёрном фоне кажется более живым, более фактурным. Я и назвал эту серию термином из психологии, потому что она оказывает на зрителя гипнотическое воздействие и закрывает гештальты. Может, смысл творчества как раз в том, чтобы остановить человека, вырвать из повседневной суеты, прояснить ему то, что раньше было непонятно. Две главные непреодолимые проблемы, которые волновали философов и художников во все времена – это смерть и одиночество. Искусство — это своего рода эскапизм, способ убежать от реальности, преодолеть страх, укрыться в некоем придуманном мире.                       

Побег из повседневности

— Что служит для вас отправной точкой при создании картины — образ, эмоция или мысль?
— Непрекращающийся внутренний монолог, размышления, переживания. Всё время нахожусь в творческом потоке. А когда смотрю вокруг, что-то цепляет и дает стимул для художественных поисков, что-то фотографируешь, делаешь заметки, наброски. В голове оформляется идея, а потом приходит форма, в которую я её облекаю. Для меня важно найти свой язык, свою образность. И неважно, в каком жанре её применяю — в портрете, пейзаже, коллаже…

— Можно сказать, что вы нашли свою образность?
— Последний год я провалился на дно, выгорел. Закончив работать в храме, я так и не создал ничего нового. Многогранность моих занятий меня поддерживала какое-то время, а сейчас передо мной встал вопрос: для чего всё это нужно? Напряжение сил, покупка материалов, метания, поиски. Ты идёшь к выставке, создаёшь работы, устраиваешь вернисаж. Все приходят, хлопают, поздравляют. А потом тебя забывают, картины никто не покупает… Можно было бы встроиться в какую-то нишу, делать, например, сувенирную продукцию или писать льстивые портреты прекрасных дам, но у меня не получается. Я, скорее, бунтарь.

— Как вы выходите из подавленности? Что позволяет вам окрылиться?
— Мне помогает цифровое искусство. Оно не требует столько затрат времени и сил, но позволяет выразить своё состояние и настроение. Пока я не готов натягивать холсты. Не знаю, где взять на это ресурс. Сильно меня поддерживают лекции по квантовой механике. Эта наука занимается изучением элементарных частиц. Мы их никогда не увидим, не пощупаем. В квантовом мире не работают привычные нам физические законы. Когда во все это погружаешься, осознаёшь, что наш мир — это только небольшая часть всего сущего. В невидимом, недоступном нам пространстве действует тёмная материя, царят какие-то свои законы, ежесекундно что-то гибнет и рождается. И в этом вижу для себя какой-то выход. Выход из кошмара повседневности.

Читать также:

• Сокровища Сергея Жилина
• Картины душевных состояний (Никита Шелтунов)
• Зазеркалье Марины Синишиной-Шпирко
• Дивный сад Евгения Турунова
• «Я научился быть свободным» (Дмитрий Лысяков)
• Вечное сияние высокого искусства (Геннадий Кузьмин)