Неидеальный, сложный, счастливый

Если бы у детей актёра Иркутского драматического театра имени Н. П. Охлопкова Алексея Орлова (I) спросили, кем работает их папа, они с полным на то основанием могли бы ответить: «Гамлетом». Он сыграл десятки ролей, о которых большинство артистов только мечтают: Гамлета, Ромео, Хлестакова, Моцарта. «Культура 38» поговорила с Алексеем о том, как сохранить театр внутри себя, для чего артисту режиссёрское образование и почему артист чувствует себя некомфортно в романтических ролях.       

Екатерина САНЖИЕВА

История про душу  

— Расскажите историю о том, как картошка связала вас с театром.
— Эта история уже стала знаменитой (смеётся). Я повёз из деревни брату, который учился в Иркутске, картошку. И заглянул в театральное училище. А за полгода до этого занимался там на подготовительных курсах. Но не поступил… из-за небольшого роста. Было обидно, помню, даже проронил скупые мужские слёзы. Так сложились звёзды, что именно в тот момент, когда я зашёл в училище навестить друзей, был открыт дополнительный набор на этот же курс. В коридоре я столкнулся с мастером курса Александром Булдаковым, и он, глядя на меня, сказал: «Вроде ты вырос». И меня зачислили.

— Чему, на ваш взгляд, невозможно научить в театральном училище?
— Нельзя научить жизненной философии, мироощущению. Училище даёт вектор, согласно которому артист может развиваться дальше. Но каждый найдёт свои смыслы в этом развитии. Ведь пять человек на одну и ту же вещь посмотрят по-разному, с разных точек зрения, с разных сторон.

— Вы говорите о глубоких личностных вещах. Но разве актёру не важнее быть постоянно разным, уметь перевоплощаться, лицедействовать?
— Самим собой быть необходимо: играя роль, ты пропускаешь её через себя. В этом и состоит один из принципов актёрского мастерства — стремится к тому, чтобы граница между тобой и ролью таяла, но некоторый зазор всё же должен оставаться, чтобы можно было оценить работу со стороны. Тогда ты перестаёшь просто играть и начинаешь существовать внутри образа, твои мысли, взгляды и импульсы становятся импульсами героя. Это нужно, чтобы достичь «правды переживаний». Поэтому, к примеру, Гамлета я сыграю иначе, чем кто-то из моих коллег.

— То есть, если исполнитель глупый, поверхностный, он не сможет сыграть Гамлета?
— Он сыграет глупого, примитивного Гамлета.

— Получается, для того чтобы роль состоялась, мало владеть ремеслом: уметь двигаться, говорить, петь?
— Это всё вспомогательные средства, инструменты, а сердцевина образа — личность актёра. Через неё формируется сценический характер. Ты выходишь на сцену как личность и через своего персонажа разговариваешь со зрителями. У меня, как у человека, должно болеть внутри. Потому что через монолог героя я высказываю и свою точку зрения. Актёру нужно «присвоить» героя, согласиться с ним или не согласиться. В «Преступлении и наказании» я играю Порфирия Петровича. И в финальном монологе мой герой говорит об архиважных вещах. Если сформулировать очень сжато: делай то малое доброе, что можешь, и мир станет лучше. Сам я пришёл к этой мысли через Достоевского. Порфирий Петрович заставил меня задуматься о смысле жизни, о самооценке, отношении к людям. Я стал и в жизни свои действия оценивать: всегда ли правильно то, что я делаю, как поступаю.

Чтобы сыграть алкоголика, спиваться необязательно

— А не случалось вам играть героев, с которыми вы никак не совпадали?
— Актёр — адвокат своей роли. Он должен оправдывать поступки своего персонажа. Даже если это злодей, надо понять, откуда ноги растут, какие мотивы им движут. Почему тот же Раскольников пошёл на убийство? На его глазах в детстве убили лошадь. С этой лошади всё и началось. После этого Родион вознамерился защищать слабых. Но оправдывая поступки персонажа, я всё равно отстраняюсь. Акцентирую и тёмные его стороны, негативные качества. В каждом из нас есть всё: и сила, и слабость, и добро, и зло. Ты должен вытащить из себя эти качества, чтобы создать единый сценический образ.       

— А если у актёра амплуа злодея, то он должен всякий раз обнажать плохие стороны своей натуры. Такое перерождение не очень приятно…
— Любые роли накладывают свой отпечаток, меняют нас. Да, чтобы быть достоверным, надо влезть в «кожу» персонажа. Конечно, ради роли алкоголика спиваться не нужно (смеётся), но в любом случае ты должен образ прожить, «подключиться» к нему. Для этого я наблюдал за своими знакомыми, злоупотребляющими спиртным. Ещё существует упражнение — вербатим: действие строится на дословном воспроизведении речи реальных людей, такое документальное наблюдение за людьми. Берётся определённый вопрос, проблема, например, в чём смысл жизни, и люди рассуждают на эту тему. Иногда действие создаётся на основе интервью. Актёры погружаются в ту среду, про которую ставят спектакль, изучают её, варятся в ней, чтобы сделать всё максимально жизненно.   

— Давайте кратко сформулируем, в чём суть актёрства. Наблюдение, копирование, перевоплощение?
— Всё вместе плюс импровизация, гибкость и постоянное самосовершенствование. Главная задача театра — показать зрителю различные стороны жизни и человека. И через удивление, сострадание, шок, слёзы привести его к мысли о том, что совершать плохие поступки не стоит. В любом случае после спектакля зритель не должен уходить «пустым», он должен задуматься и, возможно, захотеть что-то изменить в себе. Театр — это история про душу. Нечто сакральное, несущее добро, как бы пафосно ни звучало.

Театр внутри тебя

— Работа над ролью начинается с разматывания истории: изучения писателя, произведения, персонажа. Какая роль во всём этом процессе у режиссёра?
— Режиссёр — художник, актёры — краски на его полотне. Режиссёр нас направляет, объясняет свой замысел. Актёр наполняет образ переживаниями, оттенками. В идеале эти двое вступают в отношения сотворчества. Обсуждают, разговаривают, спорят, даже ругаются. С некоторыми постановщиками действительно приходится ругаться. Это происходит тогда, когда ваши взгляды на роль не совпадают. Если режиссёр крутой, умный, то он артиста убеждает в правильности своей позиции. Увлекает своей идеей, будит его фантазию. Но это происходит не всегда.

— Вы как-то сказали: «Много плохого появляется в нашей работе. Я расстраиваюсь и думаю, зачем я этим занимаюсь?». Отчего такая горечь в ваших словах?
— Бывает, приходится работать с режиссёрами, которые больше хотят показать себя, самоутвердиться за счёт актёров. Я говорю про тех постановщиков, которые не умеют работать с артистами, не знают элементарных театральных законов и делают всё вразрез идеям автора. В чём задача режиссуры? Раскрыть замысел драматурга и с помощью художественных средств донести его до зрителя максимально точно и выразительно. Но есть «творцы», которые всё переиначивают в угоду своим желаниям. Им кажется, что драматургию можно перекроить под себя. В таких случаях мне хочется сказать: напиши своё произведение и поставь его. В подобных ситуациях актёр становится заложником, возникают конфликты. Иногда на сцене возникает даже чувство стыда… Артист — человек подневольный, вынужденный плясать под дудку режиссёра. Не у всех хватает смелости и жизненного опыта, чтобы таким постановщикам противостоять.      

— Какие роли и каких режиссёров вы считаете для себя знаковыми?
— Роль Соседа в «Очень простой истории», которую я играю со времён театрального училища. Недавно сыграл её в 281-й раз. Это глубокий и душевный спектакль, там есть тема любви, деревни и много мне созвучного. Над этой постановкой работал Ахмат Байрамкулов, замечательный режиссёр, которого я вспоминаю с теплотой и благодарностью за тот опыт, который он мне дал. Интересно было работать с Геннадием Шапошниковым. Я учился у Геннадия Викторовича на курсе. И то время, когда он работал художественным руководителем нашего театра, было ярким, живым, наполненным. Это был постоянный эксперимент. Сергей Землянский, инсценировавший «Холстомера», многому меня научил. Землянский, кстати, основал направление «новая пластическая драма». Это стиль, возникший на стыке драматического спектакля, танцевального театра и пантомимы. Сейчас меня вдохновил Алексей Доронин. Такие люди не дают умереть театру внутри тебя.      

Живой мир без схем и штампов

— Насколько, по-вашему, современный театр и конкретно иркутская драма отвечает запросам времени и публики?
— Театру не хватает хороших режиссёров. Без них живого театра не создашь. Появление Алексея Доронина, который поставил «Преступление и наказание», — как глоток свежего воздуха. Когда приходят такие мастера — подготовленные, мыслящие, без великого эгоцентризма — театр обновляется. Они создают атмосферу сотворчества, вдохновляют своим замыслом артистов. В их спектаклях хочется работать. В итоге, и выхлоп на сцене другой, и зрители испытывают гораздо большую эмоциональную вовлечённость. Как-то после спектакля «Преступление и наказание» устраивали обсуждение. Услышали много положительных отзывов, кто-то захотел перечитать Достоевского.

— Вы учитесь на режиссёрском факультете Театрального института имени Бориса Щукина. Решили сменить амплуа?
— В первую очередь, поступил для того, чтобы уметь разговаривать с режиссёрами на их профессиональном языке, уметь аргументированно доказывать свою точку зрения, понимать тонкости постановочного процесса изнутри. Это мне помогло и в актёрском ремесле. Благодаря учёбе я открыл новые грани профессии. Проработав в театре 15 лет, самонадеянно думал, что всё познал, всё постиг. Но поступив в Щуку, понял, что ничего не знаю. Обнаружил, что все прежние знания были достаточно поверхностными. Да, были у меня победы и достижения, но добивался этого я эмпирическим путём. Сейчас вот читаю Питера Брука «Пустое пространство». Прекрасная книга, анализирующая суть театра. Брук описывает «мёртвый» театр — использующий изжившие себя штампы, лишённый глубины и профессионализма. Исследует «священный» театр — почти религиозный и ритуальный, — где все горят общим делом.

— Вы сказали про поддержание «театра внутри себя». Бывает, что он погибает?
— Актёры тоже выгорают. А я человек вспыльчивый, экспрессивный, замороченный. Много в себе копаюсь, хотя и стараюсь от этой рефлексии избавиться. Сложность ещё в том, что ты не всегда можешь себя объективно оценивать. У меня были случаи, когда я выходил после спектакля в полной уверенности, что сыграл прекрасно. А коллеги говорят: «Что-то ты неважно сегодня работал». А когда кажется, что всё вышло отвратительно, наоборот, отмечают, что я прекрасно играл. Вот такой парадокс. Наверное, ключ к успеху — не копаться в себе, а чётко выполнять поставленные режиссёром задачи.

— Но это не значит быть просто марионеткой?
— Нет, хотя у Мейерхольда артисты были марионетками, а он — демиургом.  Наверное, есть режиссёры, у которых и марионеткой почётно быть. Театр — это живой мир, это поиск, и в нём нет раз и навсегда заданных схем и решений. Но по большому счёту это сотворчество, ведь рождение спектакля — общее дело. И он должен рождаться в любви, как ребёнок, а не в диктатуре.

Просыпаться с улыбкой  

— Если бы была возможность со сцены обратиться к зрителям, что бы вы им сказали?
— Я бы посоветовал им быть терпимее друг к другу и больше читать. У меня это было большим упущением. До третьего курса я практически не брал книг в руки. Хотел даже отчислиться из-за долгов по литературе. В деревне, где я жил, у меня были совсем другие интересы: погулять, покататься на мотоцикле. Сейчас пытаюсь навёрстывать упущенное. После Толкина на третьем курсе приступил к «Войне и миру», прочитал «Анну Каренину». Аудиокниги люблю слушать.

— Литература делает вас более оптимистичным?
— Не всегда. Чем больше знаешь, тем грустнее жить. В юности я был весёлым, задорным, бесшабашным. С возрастом стал более степенным, погружённым в свои мысли.

— Никогда не чувствовали профессиональной невостребованности?
— Нет, я сыграл более 50-ти ролей — ярких, разных, о которых можно только мечтать. И Гамлета, и Хлестакова, и Чацкого. Я в этом смысле даже немного избалован. Поэтому не понимаю, когда артисты начинают кому-то завидовать или грызться из-за ролей. Больше всего мне нравятся характерные роли. А вот в романтическом амплуа чувствую себя не в своей тарелке. Самому себе кажусь неискренним, наигранным, нелепым. Может, оттого что я — однолюб.

— Хотя считается, что актёры непостоянные, увлекающиеся натуры. Вы же — прекрасный семьянин, отец, муж.
— Я очень люблю свою семью. Сыновья Фёдор и Тимофей в этом году впервые вышли на сцену в спектакле «Преступление и наказание». Дочь Мария с детства принимает участие в спектаклях. Когда заходит сюда, восклицает: «Как я обожаю этот запах!». Маша играла в нескольких постановках. Исполнила роль Полины в «Преступлении и наказании». Дочь любит театр, она этим горит. Детям ни в чём не препятствую. Пусть занимаются тем, что им интересно.

— Можно сказать, что вы счастливый человек?
— Можно, хотя и не идеально счастливый. Всё из-за моих постоянных сомнений и тараканов (смеётся). Трое детей, занятость в театре, учёба — всё это сложно совмещать. Но я не пытаюсь делать всё на отлично. Просто живу, наслаждаюсь каждым днём. Стараюсь просыпаться утром с улыбкой. Это, наверное, самое главное. 

Читать также:

• Главная радость Александра Булдакова
• «Не устаю любить жизнь» (Эмма Алексеева)
• Музыка её компаньон (Анна Дружинина)
• Интуитивный рационалист (Сергей Кашуцкий)
• Лучший зритель Евгении Гайдуковой
• «В профессии артиста нельзя себя жалеть, нужно отдавать» (Сергей Дубянский)
• «Предела работы над собой нет». Но есть волшебство (Инна Королёва)
• Воля, музыка и космос в жизни Алексея Орлова (II)
• Охлопковская семья — не миф, а реальность (Екатерина Финк)