Главная радость Александра Булдакова

Заслуженному артисту России Александру Булдакову никогда не дашь его годы: аристократичный, ироничный, подтянутый. Не верится, что служению Мельпомене он отдал 55 лет. В театре Александр Анатольевич сыграл более 300 ролей. А как педагог воспитал около 200 артистов. «Культуре 38» корифей иркутской сцены рассказал об актёрском взрослении, современном театре и главной радости в жизни.   

Екатерина САНЖИЕВА

Переход в другой статус

— Менялся ли театр за те годы, которые вы отдали сцене? И в чём это выражалось?
— Время меняется — меняется театр. Он становится более дерзким, интересным в плане режиссёрского видения, сценографии, машинерии. Сегодня больше вольности допускается в трактовке произведений, разнообразнее становятся формы подачи материала. Но в хороших спектаклях во все времена главным был и остаётся человек. Всё остальное призвано на него работать. В русском психологическом театре основной упор делается на герое, его характере, чувствах, истории, проблемах его жизни.

— А если говорить о конкретном — иркутском драмтеатре, в котором вы более тридцати лет служите. Что в нём изменилось? Можно сказать, что в какие-то периоды он был более интересным, в какие-то — менее?
— Наверное, интересность театра зависит от режиссёра. Он определяет эстетику, философию театра. Когда у него есть творческие идеи, то в театре интересный репертуар и наполненная творческая жизнь. Мне было интересно работать в период, когда главным режиссёром драмы был Геннадий Шапошников (лауреат премии «Золотая маска», с 2003 по 2016 год занимал должность художественного руководителя иркутского драмтеатра — Е.С.). При нём я сыграл свои самые значимые роли на этих подмостках: Крутицкого в «Не так живём, как хочется», Кулыгина в «Трёх сёстрах», Ежевикина в «Селе Степанчикове», Чугунова в «Волках и овцах», Фёдора Карамазова в «Брате Иване». На другой сцене, которая изначально задумывалась как экспериментальная площадка, я играл Василия Игнатьевича в «Земле Эльзы», Грега в «Сидеть! Лежать! Любить!». Тогда жизнь в театре кипела.

— Есть режиссёрские коллективы, которые держатся на личности художественного руководителя, и стоит ему уйти — театр «проваливается». Были такие примеры в вашей творческой жизни?
— Сейчас в России больше театров продюсерских, директорских. Директор приглашает режиссёров и формирует репертуар. Это данность. Но когда мы вспоминаем лучшие коллективы прошлого века, они все сплошь режиссёрские: театр Товстоногова, театр Гончарова, театр Эфроса, театр Любимова. Именно эти мастера создали лицо театра, его эстетику, идеологию, художественные принципы.

— В своё время вы перешли в драмтеатр из ТЮЗа. Хотя там вы работали с интересными режиссёрами, были задействованы в репертуаре. Почему тогда ушли? И в чём было отличие этих театров?
— Тогда из ТЮЗа ушёл Вячеслав Кокорин, за ним покинули труппу четырнадцать человек. Я остался и ещё год исполнял обязанности главного режиссёра. А в 1993 году меня пригласили сюда. И я ни секунды об этом решении не пожалел. В те времена в ТЮЗе сложилась конфликтная ситуация. Собирали собрания, кого-то вечно разбирали… А в драмтеатре была хорошая творческая атмосфера, доброжелательный коллектив. Для меня это было большим плюсом. Уже тогда здесь не было художественного совета — органа, который решал, что ставить и как задействовать в постановках актёров. Зато сюда приглашали интересных режиссёров. Первой моей работой была роль Волынцева в спектакле «Цепи» по пьесе Сумбатова-Южина в постановке замечательного режиссёра Изяслава Борисова.

— Со временем меняется, наверное, и актёрское амплуа. В 1970-е вы играли романтических героев в пьесах того времени. Но позже идеалы поменялись, изменилась и драматургия. Вам приходилось себя ломать?
— Не ломал я себя, а взрослел и переходил в другой сценический и человеческий статус. В ТЮЗе у меня, действительно, был пацанский репертуар: мальчики Розова, Арбузова, Кузнецова, — герои- бунтари, герои-романтики. Это прекрасные драматурги, которые поднимали проблемы своего времени. Мы со студентами до сих пор их пьесы ставим, и ребята с удовольствием работают в этом материале. Герои времён оттепели были очень интересны. Но постепенно менялись темы, герои стали более нервными, сложными, надломленными. Появились Вампилов с его Зиловым, Людмила Петрушевская, Нина Садур, позднее — Коляда, Сигарев с их социальным театром. Если в 1970-х годах было сложно ставить пьесы, которые не вписывались в идеологию, конъюнктуру эпохи, то в 90-е наоборот — на сцене во весь голос стали говорить о тёмных, болевых сторонах общества.

«Не хочу быть Людовиком!»

— На сайте драмтеатра написано: «… Булдаков играет роли, которые требуют сдержанности и даже жёсткости натуры…». То есть ваш актёрский диапазон со временем расширился: и злодеев, и характерные роли играли?
— Я и в молодости не всегда играл положительных героев. У Кокорина был спектакль «Придёт человечек», где я играл Валентина — подлеца, соблазняющего героиню. Мы, кстати, первые в России поставили сказку грузинского драматурга Лали Росебы. Иногда бывало и так: дали роль, а мне казалось, что она не для меня. Шёл в ТЮЗе спектакль по произведению Замятина «Блоха», который ставил приехавший из Риги режиссёр. И мне дали роль графа Кисельвроде. Я возмутился: «Да какой из меня Кисель? Он же такой манерный, вычурный, с лорнетом!». Но потом я остыл, стал вникать в суть образа. Немного клоунская, балаганная природа была у этого персонажа. В нём всё должно было быть доведено до гротеска. В итоге роль получилась, в плане мастерства она мне многое дала. Самого себя играть (а я чем-то был похож на розовских и арбузовских пацанов) одно, а создать характер, в чём-то тебе противоположный, поработать в другом жанре — это сложнее. К Киселю я нашёл ключик через пластику, грим, мимику. И потом, если ты актёр, то должен любить свою роль. Иначе она не получится достоверной.

В ТЮЗе был прекрасный спектакль «Три мушкетёра» — со сценами боёв, поединками на шпагах. Мне досталась роль Людовика XIII. Я так был обескуражен, ведь хотел играть Д’Артаньяна или Атоса, а достался всего лишь король. Зашёл к главному режиссёру Льву Титову и говорю: «Почему я Людовик? Я классно фехтую, могу сыграть одного из мушкетёров! Хочу со шпагой бегать, драться!». Титов, будучи прекрасным дипломатом, говорит: «Можешь взяться за постановку боёв?». Я с радостью согласился. Но Людовика всё-таки пришлось играть. Сцены боёв получили самую высокую оценку критики, их назвали «жемчужиной спектакля». А за роль короля я получил диплом победителя на конференции «Молодость. Творчество. Современность» и удостоился поездки в Польшу.

— Вы как-то сказали: «Если актёров используют как марионеток, стирая в них личность, мне это неинтересно». Вы попадали к таким режиссёрам и как выходили из ситуации?
— Очень редко. Вступать в конфликт с режиссёром себе дороже, это ни к чему хорошему не приведёт. Ты просто закрываешься и пытаешься делать так, как тебе кажется правильным. Но удовольствия такая работа не приносит. 

— Вспомните режиссёров, работа с которыми вас обогатила?
— Борис Преображенский — за ним я, собственно, и приехал в Иркутск из Свердловска. Сначала с ним поработал в Рязани. Раньше вообще это было распространённо: около талантливого режиссёра собиралась группа актёров-единомышленников, и они путешествовали по городам и театрам. Преображенский был человеком остроумным, эрудированным, интересно трактовал классику, искал новые формы, мог делать современный театр, вместе с актёром подробно выстраивал рисунок роли.

Большой след в моей актёрской судьбе оставил Вячеслав Кокорин. Он проводил с артистами тренинги, у него была своя интересная техника работы над материалом, основанная на системе Михаила Чехова. Мы с ним поставили много ярких спектаклей. ТЮЗ тогда был очень популярен. Очереди в кассы стояли, люди спрашивали лишний билет. Но с Кокориным при всём его таланте работать было сложно. Вячеслав Всеволодович был очень жёстким человеком. Что никак не умаляет его творческих заслуг. Спектакли его были трагичными, тяжёлыми, но зритель испытывал тот катарсис, который и является конечной целью настоящего театра. Острота тем, которые поднимал Кокорин и их неординарное воплощение на сцене, — всё это привлекало зрителей.

Многое дала мне работа с Геннадием Шапошниковым. Это тонкий, скрупулёзный режиссёр. Мастер сценических метафор, ритм спектакля у него выверен до секунд. Он подсказывает актёрам ходы, которые помогают проявить их творческую природу. При этом даёт свободу, если у артиста есть свои идеи.

Не заводиться, не обижаться, не злиться

— Что такое, по вашему мнению, современный театр? Из каких компонентов он состоит?
— Современный театр там, где есть профессионалы, которые знают, что такое ритм спектакля, метафоры, раскрытие актёрского потенциала. Это современная драматургия с её болевыми точками и остросоциальными темами. Сейчас много молодых драматургов — просто взрыв в этой сфере. Этот материал надо осваивать, а не закрывать на него глаза. Для таких пьес нужен новый взгляд, новые формы подачи, новая образность. Но и классику, которая актуальна всегда, можно подать интересно, нескучно, современно. Тому пример наши спектакли «Три сестры» и «Дети».      

— Вы однажды признались, что рано поняли жестокость театра. «Пока ты нужен, востребован — тебя замечают. Сегодня ты репетируешь, играешь, а завтра режиссёр тебя не видит ни в одной роли». Как вы выходили из таких периодов творческих простоев?
— Я и сейчас испытываю невостребованность. Раньше тоже такое было. Именно поэтому я получил второе образование — режиссёр-педагог. Преподаю в театральном училище уже 45 лет. Работа со студентами — это безумно интересно. Это не даёт тебе заснуть, скукожиться, превратиться в старика. Я ведь и сам со своими ребятами постоянно учусь, открываю что-то новое в ремесле: актёрскую свою профессию прокачиваю, режиссёрскую — спектакли ставлю. Мне нравится сочинять, организовывать постановки, воплощать свои идеи. Сейчас поставили «Сны и мечты Миши Бальзаминова» по мотивам произведений Александра Островского. Там всё показано через ирреальность, мечты, фантазии, сны.

— Кстати, про иррациональность. Присущ ли вам, как творческому человеку, мистицизм?
— Скорее фантазия, воображение. Это из детства. Я рос в большой семье. Братья были старше, мной особо не занимались. Я проводил время один в своей комнате. У нас дома была хорошая библиотека. Рано научившись читать, я постоянно сидел с книгой. И когда мне было плохо, что-то случалось в школе или дома, уходил в литературу. Уносился в какие-то выдуманные миры. Может, поэтому и стал актёром. Ведь театр — это тоже другой мир, где ты можешь проживать много разных жизней и историй.     

— А сейчас как поднимаете себе настроение, где черпаете радость?
— Сейчас просто не допускаю, чтобы мне было плохо (улыбается). Я научился не замечать какие-то вещи, не заводиться, не обижаться, не злиться. Отношусь к жизни философски. А радостных моментов много. Конечно, счастье — это мои дети и внуки. Радость — когда у студентов что-то получается, когда они растут, становятся мастерами, получают звания.  Радостно, когда в театре случаются интересные премьеры. Но самая большая радость для меня — выходить на сцену, видеть полный зал и пускаться в это захватывающее приключение под названием «театр».

Читать также:

• «Не устаю любить жизнь» (Эмма Алексеева)
• Музыка её компаньон (Анна Дружинина)
• Интуитивный рационалист (Сергей Кашуцкий)
• Лучший зритель Евгении Гайдуковой
• «В профессии артиста нельзя себя жалеть, нужно отдавать» (Сергей Дубянский)
• «Предела работы над собой нет». Но есть волшебство (Инна Королёва)
• Воля, музыка и космос в жизни Алексея Орлова (II)
• Охлопковская семья — не миф, а реальность (Екатерина Финк)