«Без музы всё мертво и формально»

Режиссёр Борис Константинов внешне чем-то напоминает Робин Гуда — высокий, фактурный, с горящими глазами. Правда, под его предводительством находятся не лесные разбойники, а труппа легендарного театра кукол имени С. В. Образцова. В Иркутск Константинов приехал по приглашению театра «Аистёнок» на постановку спектакля «Ленская история, или Песни в душу недорого». «Культура 38» поговорила с главным кукольником страны о детских видениях в тёмном лесу, «шаманизме», творческом хулиганстве и театре, который всегда интересен зрителю.

Екатерина САНЖИЕВА

Странное кино в голове  

— Вы как-то рассказывали, что в детстве ходили с братьями с ночёвкой в лес и в свете костра вам казалось, что из-за каждого дерева выглядывает человек в капюшоне. Можно ли сказать, что из этих походов в тайгу родилось ваше увлечение чем-то таинственным, театральным?
— Просто все мои яркие эмоции так или иначе связаны с детством и природой. Бог послал мне возможность родиться в Жигаловском районе на берегу Лены. Вокруг нашего дома стоял «лес до небес, полон сказочных чудес». Я жил внутри этого сказочного мира. А у костра мерещилось всякое, потому что мне было страшно. Разыгрывалось воображение. Почему люди в капюшонах? Когда не стало отца, мама нас, троих мальчишек, воспитывала одна, и её печаль, видимо, передавалась нам. В детстве мне снился такой сон: к нам пришли страшные люди в капюшонах, стучались в двери, хотели нас забрать, мы сбежали через окно, но незнакомцы в масках гнались за нами. Уже работая в театре, я узнал, что на людях из ночного кошмара были венецианские маски. Такое вот странное кино показывало мне подсознание.      

— Можно сказать, что эти походы в лес заложили в вас умение ориентироваться в жизни, не пасовать перед обстоятельствами?
— Сама природа такой наглядный урок и давала. В спектакле, который мы сочинили, есть ваши слова. Природа, действительно, многое формирует в человеке — характер, мироощущение.               

— Вы постоянно развиваете в своих спектаклях тему леса. Что это для вас — метафора?
— Лес в детстве был для меня вторым домом. Мы ходили на рыбалку и по грибы. Ничего в этом не было из ряда вон выходящего. Теперь я вижу в лесе поэзию стихии. Это сильная освежающая энергия. Для тех, кто живёт на Байкале, такой точкой силы является озеро. Земля, воздух, вода, огонь – для меня не просто фон спектакля, стихия всегда существует на сцене как персонаж.

— Однажды вы сказали, что театр кукол позволяет шаманить. Что вы вкладываете в эти слова?
— То есть каким-то образом воздействовать на зрителя. Что делает шаман? Он вводит человека в транс. И для меня театр силён не словом, не мизансценой, а некой энергетикой, которую я стараюсь искать. В театре это умение — через какие-то вибрации, посылы — затронуть в зрителе нечто, что заставит его испытать эмоции, пережить потрясение, заплакать или засмеяться.

Не «улучшать» — любить   

— Когда вы берётесь за какой-либо литературный материал, то привносите в него своё видение. И в то же время, как вы говорили, стараетесь «не убить» автора, например, Вампилова, чью «Утиную охоту» вы поставили в «Аистёнке». Как соблюсти этот баланс?
— Первое условие — любить автора. Глупо улучшать Шекспира, Гоголя или Вампилова, в любом случае они интереснее тебя. В их текстах уже живут образы — глубокие, многогранные, сложные. Моя задача — найти такой образный язык, чтобы литературную историю, её смыслы воплотить на сцене. Кукольный театр — это театр художника. Если мы нарисуем просто картинку, она останется плоской. Здесь и начинается «шаманизм». Нужно суметь сделать историю объёмной, проникающей не только в голову зрителя, но и в подсознание, грустной нотой си бемоль вызвать воспоминания о его собственных потерях. В сцене из «Утиной охоты», где герой узнаёт о смерти отца, по сути нет музыки, только одна тянущаяся откуда-то изнутри болезненная нота.

— Давайте приоткроем саму технологию создания спектакля. Вы читаете произведение, потом рисуете или всё создаётся в сотворчестве с командой?
— Наш театр сродни анимационному кино, поэтому сначала я сочиняю раскадровку, рисую картинки, беру главные мысли и придумываю их визуальное воплощение. Затем художник, вдохновлённый идеей, начинает работать над моим замыслом. Я люблю иллюстрировать не текст как таковой, а подтексты — они на сцене главные. Художник театра кукол — универсальный человек: ему нужно быть и художником по костюмам, и мастером по изготовлению кукол. В работу включается композитор. Музыка делает все наши идеи объёмными. В соединении, столкновении интересов, мыслей режиссёра, художника и композитора рождается спектакль.

— Вы говорили, что даёте артистам свободу, что они должны стать режиссёрами своих ролей. Тогда в чём ваша роль?
— Режиссёр своей роли – это не фигура речи. Так и есть. А моя роль — создание целостного спектакля. Мне нужно раздать партии, как в оркестре. Спектакль должен зазвучать в декорациях мира, которые нарисовал художник. Зазвучать гармонично, без крикливых нот и диссонансов. Прямых ценных указаний я актёрам не даю, но могу разыграть этюд, чуть шутливый, юморной, чтобы артист наглядно увидел, что я от него хочу. Для артистов я являюсь в какой-то степени зеркалом, и они понимают — в этом действительно есть смысл, это не просто каприз режиссёра.

— Насколько сложно работать с творческим коллективом?
— Всё держится на доверии. Труппа ждёт от меня внятного объяснения, чего я хочу. Режиссёр не может сказать: пока точно не представляю, чего хочу, покажите мне этюдики, а я подумаю. Все чётко должны понимать: у Константинова в голове спектакль уже сложился. Даже на первую встречу с труппой я прихожу со своим видением, со «скелетом» постановки. А «мясо» нарастает за счёт актёрской души. В процессе работы средства создания спектакля могут меняться, но главную тему мы держим. И, кстати, надо уметь отказываться от придуманного, если на репетиции произошло то, что сделает спектакль живым. 

— Почему все свои постановки вы называете «сказочками»? Та же «Утиная охота» — это драма…
— Сказки сочиняю, потому что я кукольник, мыслю метафорично. И если рядом с актёром появляется кукла, значит, это уже в какой-то мере сказка, ведь название постановки «Утиная охота. Сны Зилова». А во сне ты можешь увидеть всё что угодно. Это даёт простор для воображения, возможность стремительно менять один кадр на другой: только что, например, герой сидел в комнате, а через минуту он уже в лодке.

— Однажды вы упомянули: когда думаете над постановкой, вам посылаются какие-то подсказки, знаки. Это так?
— Да, когда думал о спектакле «Тишина. Посвящение Эдит Пиаф», как-то зашёл в кафе. И тут ко мне на стол опустились воробышки. А «пиаф» на французском означает «воробышек». И я понял, что историю буду рассказывать языком птиц. А когда ставил в «Аистёнке» «Праздник шишки», как-то шёл в сторону рынка, и вдруг из машины вышли люди в кожаных куртках. Тут у меня родилась идея о путешествующих на гастроли кукольниках, что мы теперь и воплотили в «Ленской истории». Так и рождаются идеи: из знаков, воспоминаний, происшествий, эмоций.   

Не жить стереотипами   

— «Мы на периферии искусства. Кукольники должны быть смелее, больше хулиганить, искать, пробовать, не жить стереотипами». Это ваши слова…
— Да, это мой манифест. Почему на периферии? В сознании многих кукольный театр — это белочки и зайчики. Многие думают, что этот дяденька с бородой (смеётся) делает детский театр. Но в последнее время эти представления изменились. И в театр кукол с удовольствием идут люди разного возраста.

— Бывает, что ваши идеи вышестоящие инстанции не согласовывают?
— Такого не было. Мне дают творческую свободу. И «Аистёнок» мне предоставляет простор для творчества. Театр мне верит. А я доверяю ему, мастерству, таланту его артистов. «Аистёнок» мудро поступает, что зовёт разных режиссёров — с разным творческим стилем и видением. А рутина — это когда у тебя большой репертуар и актёры играют по два спектакля в день. А ещё при таком графике успевать сочинять что-то новое…

— Вы признавались, что приступая к работе главного режиссёра театра Образцова, боялись потерять творческую свободу и из художника превратиться в завпоста. Вам удалось этого избежать?
— Я немножко малахольный. Всё время сочиняю, придумываю спектакли. Поэтому никогда не рвался на административную работу. А когда мне предложили возглавить легендарный театр, у меня был страх перед этой махиной, перед этим именем. Я спрашивал себя: «Кто ты такой, чтобы занять такой пост, чтобы взять на себя такую ответственность?». И я попросил руководство: позвольте мне сначала просто поработать режиссёром и поставить хотя бы один спектакль с актёрами театра. Так и произошло. У нас большая команда. Одному таким организмом управлять было бы невозможно. Поэтому я успеваю и технические вопросы решать, и творить.

— Как добиться уважения сложного творческого коллектива?
— Моя сверхзадача — построить театр-дом. Как добиться уважения? Завалить всех интересной работой, чтобы все самозабвенно жили одной идеей, рождая спектакль.

— Чтобы пахали день и ночь?
— Это пахота, но не ради денег. Поэт же не садится и не думает: «Мне нужно написать стихов на пятьдесят тысяч». Просто у него есть жажда сочинять, изнутри прущая. Он не может молчать. Так и у нас: актёры видят, что режиссёр ищет, думает, пусть даже ошибается — и идут с ним.       

По сердцу наотмашь

— Каким должен быть сегодня театр кукол для детей?
— Нужно ставить такие спектакли, в которых ребёнок мог бы раствориться. И ему тогда всё равно — лопата ли с ним разговаривает, снеговик или печка. Чтобы он очаровался действием и героями. Как этого добиться? Надо быть честным — к работе, к себе, к зрителю. Театр в разговоре с ребёнком должен быть тонок, современен, открыт. Надо обязательно смотреть, что делают разные театры в разных городах, быть на волне. Театр, даже если речь идёт о каких-то острых, социальных вещах, должен делать это образно. Он может и царапать, и кричать, и пугать, но только через сказку. Театр — это чудо, превращение, недоумение: «а как они это делают?!». Театр — это веселье и лёгкость или грусть и урок любви. Когда показываем «Питера Пэна» и со сцены говорят, что мамы – «предательницы, жабы», ребятишки берут своих мам за руку со словами: «Мама, ты не такая!». Происходит любовь — здесь и сейчас.

— А чем сегодня можно зацепить искушённую взрослую аудиторию?
— Честностью. Зрители же понимают, что их не кормят клюквой, не халтурят, ничего не лакируют. Хлещут, если нужно, по сердцу наотмашь. Открывают мир автора в своей эстетике. И всё это тонко, иголочкой, без открытого назидания и нравоучительства. Современный театр — это эксперимент, каждодневный поиск. Именно в такой театр публика пойдёт с интересом.

— А муза вам для творчества нужна?
— Без музы будет всё сухо, формально, мертво. Она обязательно должна быть рядом.

Читать также:

• «Театр меня затянул» (Андрей Стрельцов)
• Главный волшебник театра кукол (Юрий Уткин)
• Московский театр кукол приезжает в Иркутск