«Расчёт и прагматизм не для меня»

На сцене в круге света — мужчина с микрофоном. Он поёт, играет на гитаре, рассказывает истории — познавательные, забавные, ироничные, грустные. Это не просто концерт-спектакль, где актёром, режиссёром, сценаристом и музыкантом выступает один человек — Евгений Кравкль. Он создал уникальный в своём роде проект — Театр бардовской песни. И сам Кравкль, безусловно, уникум: романтичен, но имеет стальной стержень, откровенен, но при этом закрыт, ироничен на сцене, но предельно серьёзен в жизни. «Культура 38» поговорила с Евгением об истории его фамилии, создании театра и романтизме, который двигает искусство вперёд.

Екатерина САНЖИЕВА

Морская ракушка или ворон

— Откуда такая необычная фамилия — Кравкль? Ваши предки, слышала, были норвежцами.
— Фамилия искажена, но имеет прибалтийские корни, предположительно куршские, означает «морская ракушка». По другой версии — «ворон». По отцу я — курш, а это племя в свою очередь имеет скандинавское происхождение. История моей семьи драматична. В 1937-м мои предки чудом избежали ареста в Ленинградской области. Брат моего деда был расстрелян, а мои успели сбежать со своей пасеки в деревне Березовка Новгородского района. Бабушка в этот момент была беременна моим отцом. Оказались они в Восточном Казахстане, где в январе 1938-го и родился мой отец. «Их брали в ночь зачатия, а может даже ранее, а вот живёт же братия — моя честна компания» («Баллада о детстве» Высоцкого похожа на историю моих родных). Там, на берегу Большой речки, недалеко от Зыряновска дед построил пасеку, стал работать в местном колхозе. Началась война, его забрали на фронт. В 1944-м дед погиб. Сообщили, что пропал без вести. Для многодетной семьи из десяти человек — это приговор. Дети остались почти без средств к существованию.

По окончании войны вербовщики пообещали жильё и работу для семьи в Южном Казахстане, в Голодной степи. Кое-как добрались туда и обнаружили голое поле с колышками. Их обманули. Кто-то нажился на этих субсидиях. Бабушка с детьми выкопали землянку и стали там умирать. Бабушка ходила с ружьём стрелять ворон, шла через кусты, неся ружьё дулом вниз. Ружьё выстрелило, и бабушка ранила ногу. Умерла от гангрены. Дети остались одни. Спас старший папин брат Ольгерт — военный лётчик. Приехал, забрал всех, распределили по разным детдомам. Неграмотные писари в детдомах фамилии детей записали неправильно. Есть и Кравкли, и Краукле. После детдома и училища ФЗО отец вернулся туда, где родился, — в Зыряновск. Ныне этот город переименован в Алтай. Там и я родился. Отец работал в шахте, на Зыряновском руднике. Мать в доме культуры швеёй. Лет двадцать назад министерство обороны сообщило, что мой дед Павел, гвардеец, геройски погиб в бою, освобождая Прибалтику. Сообщили также, что он похоронен в братской могиле, указали координаты и что документы его первоначально были якобы утеряны Зыряновским военкоматом. Такова трагическая судьба сирот военного времени.

— История действительно трагическая. А как получилось, что вы увлеклись музыкой?
— Мой дед играл на аккордеоне и мандолине. Отец мог художественно свистеть — научился в детдоме, в самодеятельности. Наверное, и мне что-то перепало в генах. Сначала я ходил на скрипку, но бросил: не та обстановка была в городке, где обитало множество «химиков», ссыльных, бывших зеков… Гитару освоил по «дворовой» системе.

— А почему решили поступать в театрально-художественный институт?
— Я играл в школьном ансамбле на гитаре, пел. Ещё делал чтецкие программы для школьных вечеров. Читал стихи и смешные монологи, даже Жванецкого. Нравилась реакция публики. В аттестате у меня были тройки по математике, физике, химии.  По гуманитарным — пятёрки. По вечерам в старших классах подрабатывал помощником киномеханика в городском кинотеатре «Знамя». Смотрел фильмы по многу раз, меня завораживала игра актёров. Казалось, что и я так могу: как Видов, Мягков, Миронов… Казалось. Удалось поступить только после армии и не в Москве, куда пытался после школы, а в Алма-Ате. Служил в разных театрах, в основном в ТЮЗе: я всегда выглядел моложе своих лет.

Быть честным в творчестве и жизни

— Как у вас появилась идея построить Театр бардовской песни? И почему решили осуществить её именно в Листвянке?
— Просто в начале 1990-х после распада страны я спасал остатки своей творческой и личной жизни, обеспечивал себя пристанищем. В иркутском театре мне даже прописку в общежитии не дали. Меня прописал в Листвянке у себя поэт Владимир Пламеневский, построивший здесь картинную галерею. Он и подал мне пример, помог советом. Сначала я сделал маленькую сцену под ёлками на отдалённом участке, который мне удалось купить. Пришлось залезть в долги. Друзья помогли сложить небольшой сруб из бэушных брёвен. Стал жить в Листвянке, в этой маленькой баньке, зарабатывая везде, где получалось. Сочинял песни к спектаклям, на заказ писал гимны для разных контор, выступал в санаториях, домах отдыха, пел на уроках в школах. Находились такие учителя, что давали мне выступить с рассказами о поющих поэтах. Они же и собирали мне небольшие деньги за выступления. Пытался устроиться в Москве. Меня брала к себе Елена Камбурова, но при условии наличия прописки. Не стал этого добиваться, вернулся в Листвянку, стал строить свой театр. Предлагал местным бардам поучаствовать в моей стройке. Никто не помог. Только один иркутский предприниматель, Сергей Шаманский, автор песен, помог стройматериалами, за что ему благодарен.

— Первоначально, насколько я знаю, это был ещё и приют для бардов. Музыканты могли у вас не только давать концерты, но и жить?
— Да, поначалу назвал театр «Шансон-приют» — в честь родственного французского жанра. Но скоро выяснилось, что я отстал от жизни. Слово «шансон» уже было «приватизировано» организаторами шоу-бизнеса, специализирующегося на бывшем блатном фольклоре, городском романсе… Я сменил вывеску во избежание возможных недоразумений с поклонниками жанра «русский шансон». Слово «приют» в названии означало лишь пристанище для песни. Никакие барды у меня не жили. Хотя я и приглашал иногда выступить некоторых авторов из иркутских клубов КСП и Усть-Илимска. Бывали у меня в гостях и звёзды и мэтры жанра: Городницкий, Никитин, Шаов, Третьяков. Слава Малежик восхищался тут моими дворовыми стилизациями, пытался затащить меня на передачу «В нашу гавань заходили корабли». Эдуард Успенский — отец этой передачи и Чебурашки звонил по ночам, звал на съёмки. Но денег на проезд не давал, советовал найти спонсора или мецената. А я не могу и не хочу ни у кого просить. Через многое я проходил, пытаясь быть честным и свободным в творчестве и в жизни.

Популярность без рекламы

— Репертуар ваших концертов зависит от публики? Насколько вы вообще зависите от настроения и реакции зала? Не бывает такого, что вы «не попадаете» в слушателей, не можете их зацепить?
— Разумеется, бывали разные программы: для школьников старшего и среднего возраста, организованных групп, случайной публики. Всегда мучительно обдумываю, с чего начать, какую интонацию взять, что петь, что говорить, как расположить к себе людей. Я профессионал с красным актёрским и режиссёрским дипломом, большим опытом работы в разных условиях и поэтому просто обязан держать приемлемый для публики уровень. Тем более, что работаю за деньги. Самозанятый «организатор мероприятий», так официально называется мой род занятий. А публика, в основном, хорошая. Люди, едущие на Байкал из разных городов, изначально настроены на определённую романтику. Я это просчитываю и использую.

— У вас есть песни, которые обыгрывают исторический материал. Например, про Чехова, про учительницу, которая плыла во Владивосток, про каторжан и бочки. Вы используете исторические материалы для их создания?
— Конечно, читаю всё, что по нашим местам попадётся. Увлекаюсь местным краеведением, цепляюсь за какие-то факты, незначительные детали, обыгрываю их, домысливаю. Ведь песня — это не исторический или научный труд, это образ, поэтический текст с изюминкой, как говорил Высоцкий. Вот и ищу эту изюминку, «запекая» её в своё песенное «тесто». А Чехов — это для любого театрала просто «всё». Любимый писатель и самый интересный персонаж нашей литературы. Его поездка на Сахалин — просто эпос какой-то. А возвращение через Цейлон! А мангуст, которого Антон Павлович нарёк Сволочью, после того, как мангуст тяпнул его за палец! Это всё какая-то нескончаемая песня.

— Насколько изменилось отношение к бардовской песне у сегодняшней аудитории? Можно ли сказать, что этот жанр не утрачивает своей популярности и актуальности?
— Отношение к бардовской песне у всех разное. Умных женщин и трезвых мужчин меньше, чем прочих. Любителей массовой поп-музыки больше. Во все времена так было. Рыцарские турниры, поединки гладиаторов и всяческий мордобой собирает больше народу, чем какой-нибудь негромкий гусляр. Каждый выбирает своё, и хорошо, когда выбор есть. У меня есть своя публика, свои поклонники. Некоторые приходят на мои концерты по несколько раз. Покупают мои самодельные книжки, диски, флешки. Их никто не заставляет это читать и слушать. И рекламы особой у меня нет. Только мой щит в виде гитары в Листвянке. Ещё ставлю иногда самодельные рекламные пирамидки, на которых написано: «Сегодня концерт».

— Почему всё-таки театр? А не дом бардовской песни или концертный дом?
— Моему театру в этом июне исполнилось 25 лет. Помню, помогал мне открывать его незабвенный Борис Деркач — режиссёр, председатель иркутского театрального общества. Поддерживал меня в своё время и знаменитый Александр Калягин. Я — театрал, и у меня свой театр. Даже занавес есть на сцене, хоть я и открываю его сам, дёргая за верёвочки. Какая-то театральность есть у меня во всём. И в устройстве помещения с его вешалкой и буфетом, и в содержании песен и реприз между ними. Театр сам по себе как культурный феномен вечен, и песни тоже вечны как форма культуры народа. И даже не самые массовые песни — всё равно часть нашей культуры. Главное, чтобы песни в нашем «бардовском» (не люблю этот термин) жанре соответствовали определению «авторские». Должен быть, по возможности, свой оригинальный материал. Автор должен быть самобытным, как эндемики Байкала, его звери, рыбы, птицы. Мир авторской песни в России разнообразен, как мир великого озера. И этот мир глубок и местами чист.

Расставлять слова в нужном порядке

— Сначала рождается текст или мелодия? И вообще творческий процесс — это дисциплина, работа или нечто магическое?
— Нечто магическое плюс упорный поиск нужного образа и слова. И умение расставлять слова в нужном порядке, как острил кто-то из великих.

— Вы автор историко-географических очерков о Листвянке, сборников стихов, книги «иронической мемуаристики» «Ветер стих». Расскажите о том, как возникла идея таких мемуаров? Не хотите ли написать ещё произведения в этом жанре?
— Выпуск романа «Ветер стих» я приурочил к десятилетнему юбилею театра. Подводил промежуточные итоги работы и жизни. К тому же в те времена были друзья — издатели, готовые бесплатно сделать небольшой тираж. Сейчас таких друзей нет, издавать сложно. Но я пишу. Как завещали Олеша и Катаев, «ни дня без строчки».        

— Каждая ваша песня — история. Часто это воспоминания. В основе ваших песен — реальные случаи. Например, про то, как вы просили чернила у понравившейся девочки. Кстати, чем закончилась история с одноклассницей? Подружились ли вы с ней?
— Не каждая песня — реальная история. Иногда это собирательный образ, иногда комбинация нескольких реальных сюжетов, иногда абсолютный вымысел. С одноклассницей дружили какое-то время, потом был мой переход в другую школу в другом районе. Там уже другие были одноклассницы…

— Слышала такое мнение, что все барды — романтики. Вы романтик?
— Только романтики и могут придумывать что-то новое, двигать культуру, искусство. Холодный расчёт, цинизм, прагматизм в творчестве сильно мешают.

Читать также:

• Слова и молчание писателя Антипина
• «Искусство и любовь необъяснимы» (Виктор Бронштейн)
• Освобождение от иллюзий (Александр Журавский)