Легенды и мифы Льва Серикова

Горестно поникший Гоголь, летящий над Землёй со скрипкой Шагал, сплетённые воедино мужчина и женщина, мальчик в объятиях архангелов, простодушно-чувственная Саломея, печальный Иисус, задумчивый Диоген, восторженно-удивлённый Сальвадор Дали на слоне… Это всё чудесный мир скульптур Льва Серикова, в котором каждый изгиб — красноречив и метафоричен, а каждая работа — история, миф, легенда. «Культура 38» поговорила с Львом Ивановичем о таинстве создания скульптуры.

Екатерина САНЖИЕВА

Подобный Богу

— Что такое, по-вашему, скульптор? Это какой-то особый склад мышления, мировосприятия?
— Хорошо сказал об этом мой любимый философ Василий Розанов. У него своеобразный образ мышления, особое мировосприятие. Он говорил: «Живопись — это интересно, но я всегда предпочту ей скульптуру». Ведь она больше олицетворяет дух и поэтому ближе к чувственному восприятию человека. Живопись — это в некотором роде иллюзия, скульптура — это жизнь. Живописец изображает плоскость и фантазию, а скульптор создаёт форму. Как бог создал человека, так ваятель создаёт свои творения.

— То есть скульптор — это в какой-то степени Бог?
— Да, подобный Богу. По крайней мере когда скульптор творит, у него бывает ощущение, что всё в его власти. Он может создать почти живое существо. Если не живое, то очень выразительное и осязаемое.

— Вы учились на декоративно-оформительском отделении Иркутского художественного училища. В какой момент вы поняли, что именно скульптура — ваше предназначение?
— В 1962 году я приехал из Черемхова в Иркутск, надеясь поступить в медицинский. На всякий случай прихватил с собой свои рисунки. Шёл с другом мимо художественного училища и решил просто туда заглянуть, да там и остался. Попал на курс к уникальному педагогу Георгию Григорьевичу Леви, он оформлял спектакли, иллюстрировал книги, занимался гравюрой. У Леви была удивительная судьба: фронтовик, побывал в плену, бежал, прошёл через все ужасы войны. Но это был настолько светлый человек, умный, тактичный. Он всех нас, птенчиков, собрал под своё крыло и учил не только искусству, но и жизни. Некоторые даже у него дома ночевали. И если вернуться к вашему вопросу: на втором курсе я понял, что мне хочется делать что-то объёмное, работать с формой.

— Вы помните первую свою работу?
— Я вырезал из дерева чёртика. Потом его утащила художница Галина Новикова. Она нам тоже преподавала, и ей моя фигурка понравилась.

— То есть началось всё с чёртика?
— Увидел в книжке рисунок и мне захотелось сделать нечто подобное — гротескное, миниатюрное. На протяжении всей учёбы нам приходилось делать много чего: рисовать, делать декорации к спектаклям, оформлять книги. Теперь это называют дизайном. Тогда ещё не было такого слова. После окончания училища меня пригласили работать на Ангарский химический комбинат. Это было закрытое предприятие, требовались дизайнеры, или как тогда называлось инженеры по эстетике. Приехала команда. Там был Виктор Фёдорович Новокшонов — удивительная личность. Мне он сказал: «Походите, посмотрите, на что глаз положите, то и делайте. У нас всё должно быть лучше всех».

* Виктор Фёдорович Новокшонов — советский инженер, организатор производства в атомной промышленности, основатель и первый директор Ангарского электролизного химического комбината (АЭХК).

— Работа на АЭХК что дала вам в творческом отношении?
— Само предприятие было очень впечатляющим: полуторакилометровые коридоры, а по стенам в конусообразных ёмкостях гудела тяжёлая вода. Мы занимались проектированием интерьеров предприятия. А параллельно я делал «деревяшки». Мне предоставили мастерскую, где я и творил. Как-то мне заказали сделать подарок главному инженеру, я вырезал из кедра небольшого Дон Кихота. Потом были ещё какие-то работы. Так я стал заниматься скульптурой. А в 1971 году под моим руководством открылась первая в Ангарске выставка художников. Это было настоящее событие!

Тогда ещё не было меценатов, художники нуждались в поддержке. Новокшонов не только выставлял, но и покупал у них работы. Прожил я в Ангарске два или три года, а потом решил уехать на Камчатку. Но жизнь повернулась по-другому: я женился и остался в Иркутске. Работал на должности главного художника города, занимался обустройством городской среды. А позже мне выделили мастерскую, и я полностью занялся скульптурой: подбором инструментов, заготовкой дерева…

Почему Гоголь грустный

— Из чего состоит творческий процесс? Как возникает сама идея и как она превращается в произведение?
— Всё рождается в голове. Что-то стукнет в мозг, и возникает в нём некий образ, он материализуется из воспоминаний, книг, повседневности. Вот один случай. У меня есть работа «Смерть животного». Однажды увидел, как под троллейбус попала собачка. Она кричала, скулила, а люди шли мимо, не замечая этой трагедии. Когда умирает человек, его окружают близкие. А животное уходит в мир иной в одиночестве. Меня это потрясло. Тема засела во мне, стала меня преследовать. А если идея тебя не отпускает — неделю, месяц — значит, надо её воплощать.

Тогда я беру карандаш, делаю набросок. После этого в небольшом масштабе делаю глиняный эскиз. Попутно присматриваешься к чуркам, которые мне привозят из Саян. Смотрю, как в их размеры впишется замысел. А после глиняный набросок в нужном масштабе начинаешь претворять в дереве. Это долгий, кропотливый процесс. Самое трудоемкое в скульптуре — детали: ручки, ножки, зонтики, скрипки. А если вернуться к «Смерти животного», я вырезал из кедра умирающую лошадь, бьющуюся в конвульсиях. Даши Намдаков, увидевший эту работу у меня в мастерской, сказал: «Лошадь не должна лежать, только скакать». Я много сделал лошадей — скачущих, летящих. Уверен, если бы не было женщин и лошадей, то не было бы скульптуры как искусства, ведь у женщин и лошадей особая грация.

— Что касается женских образов, вы работаете с натурой? И чем должна обладать модель, чтобы вдохновить вас?
— Пластикой. Хоть я анатомию изучал, знаю все мышцы, кости, но если начинаю серьёзную работу о женском начале, нужна модель. Я её фотографирую в разных ракурсах. Скульптору интересны движения, жесты. Но опять же сначала придумываю образ, а потом нахожу подходящую натуру, чтобы эту идею лучше передать, обыграть. А некоторые, более условные, работы делаю без модели, опираясь на воображение.

— У вас есть скульптура «Ангара». Такая фигуристая сибирская Даная…
— Так она же полноводная. Она же всех кормит – и рыб, и зверей, и растения, и людей. Река, как кормящая мать. И потом Ангара запечатлена в момент побега – вся в стремительном порыве. Такие вызывающе выразительные формы моей Ангары вполне уместны.

— Ваши скульптуры все «написаны» разным языком: некоторые ироничные, остроумные, другие чувственные, третьи — символичные, аллегоричные. От чего зависит выбор этого языка?
— Это зависит от тематики. Где-то хочу подшутить над объектом изображения. Считаю юмор одной из составляющих искусства. Я как-то задумался: что меня не устраивает в фильмах Тарковского? Всё тонко, глубоко, здорово, а юмора нет. Он слишком серьёзен. Именно чувство юмора, ирония добавляет оттенков, подсвечивает, делает произведение искусства более живым.

— Ваша серия «Большие художники», которых многие считают небожителями, тоже исполнена юмора и иронии. Расскажите об этом цикле.
— Сначала мне захотелось сделать Шагала. Он жил в лихие сложные времена: революция, гражданская война. Шагал воспринял перемены с энтузиазмом, был назначен уполномоченным по делам искусства в Витебске. Организовывал народные шествия – рабочие шли по городу с плакатами, на которых были эскизы Шагала. Стал комиссаром искусств в родном Витебске. Но затем власти стали его прижимать, не понимали его живописи, спрашивали, почему корова зелёная, а лошадь летит по небу, при чём здесь марксизм-ленинизм? В 1920-х годах художник уехал из России и из города, который нежно любил всю жизнь. Меня как раз заинтересовала его драма: Марк Шагал летит над земным шаром со скрипочкой и маузером — вдохновенный и немного неприкаянный. А вслед за Шагалом появились Дали, Малевич, Пикассо, Магритт, Пушкин…

— А почему ваш Гоголь так печально ссутулился?
— Гоголь — суперсовременный писатель. Возьмите «Ревизора» — это же наш сегодняшний день, многие чиновники словно вышли из-под гоголевского пера! Гоголь был провидцем, но его собственная жизнь не была подарком. С женщинами у него ничего не получалось, пытался свататься, но безуспешно. Он всегда был на нервах, всё глубоко переживал. Как говорят, был человеком без кожи. «Мёртвые души» я почти выучил наизусть. Как может быть радостным человек, так глубоко изучивший общество и человеческую натуру? А посмотрите на Иисуса — в его скорбном взгляде читается: «Ради кого я отдал жизнь? Ребята, мне обидно за вас».

— Каждая ваша работа имеет не только форму, но и скрытый смысл?
— Обязательно. В каждой есть своя философия, глубина. Красивую форму сделать легко, а вот вдохнуть в неё те качества, черты, душу, которую ты видишь в образе — это самое трудное. Если ты не вложил в работу и кусочек своей души, скульптура останется просто поделкой, куском дерева.

Волшебная волна творчества      

— Вы как-то рассказывали об отношении произведения и зрителя. Кто-то обратит внимание на определённую скульптуру, а кто-то пройдёт мимо. Вы сами тоже, наверное, по-разному относитесь к своим работам?
— Это зависит от художественного уровня произведения. Есть работы, которые не совсем меня удовлетворяют. Да я почти всегда недоволен! Редкий случай, когда скульптура радует меня многие годы. Всё проверяется временем: с годами работа либо набирает мощь, либо обесценивается, исчезает. Например, «Адам и Ева», которую я создал тридцать лет назад, до сих пор мне интересна. Смотрю на неё и удивляюсь: «Как же я такое создал?».

— Для того чтобы создать такую скульптуру, художнику необходимо самому пережить сильную любовь?
— У каждого это происходит по-своему. Есть библейские сюжеты. Это вечные темы. Тысячи художников изображают один и тот же момент: Адама и Еву, Саломею, Иуду, Данаю… В этих историях заложен смысл на все времена. Но интерес в том, чтобы найти свой поворот, свою подачу этих мифов. Допустим, Леда и лебедь. Писали эту историю и Микеланджело, и Леонардо, и Рубенс — около 800 художников. И я решил взяться: первый раз сделал — не понравилось, второй — тоже забраковал. Делал вариант, как они обнимаются и целуются… Но мне хотелось уйти от натурализма, буквальности и решить историю более образно, аллегорично. Я представил, как Леда перевоплощается в лебёдушку: руки её стали похожи на крылья, грудь уменьшилась, появился хвостик. Так я нашёл свою интерпретацию вечной темы.         

— Получается, творческий процесс складывается из многих компонентов: мифологии, традиций, воспоминаний, размышлений. Что в большей степени влияет на художника?
— На меня повлияли три момента. У нас была большая крестьянская семья. Одиннадцать детей родила моя мать, но трое умерли. Как-то надо было кормиться. Мы с братьями по очереди ходили пасти коров. И вот я сидел под небом, впитывал всю эту красоту природы. Это созерцание меня «сделало» как творца. Второй момент: бабушка в пять лет привела меня в церковь. Разрушенную некогда церковь восстановили, покрасили, побелили. И из убогой своей квартиры я попал в пространство, где всё было в золоте, иконах, где сияли бесчисленные свечи. Я просто остолбенел, настолько это меня впечатлило. И третий момент: в Черемхове мы жили в бараках. Окна на уровне земли, комнатки метров двадцать. Однажды мы с приятелем пошли к нему в гости. Открываем дверь, и я вижу чудесное зрелище: в ярко освещённой ванне под потоком сверкающей воды стоит богиня. Фигуристая такая, вся в струях. Я просто рот открыл. Тогда мать моего приятеля, которая и была этой Афродитой, как закричит: «Что уставились?!». Всё это врезалось в меня и где-то глубоко осталось. Может, поэтому мне позже захотелось работать с объёмом.

— Многие считают, что скульптор — это человек, который сидит в просторной мастерской и что-то ваяет ради собственного удовольствия. Есть в этом правда?
— За что я уважаю Даши Намдакова, он сумел наладить мощный бизнес. И он может позволить себе так жить: что хочет, то и делать. А сколько скульпторов, которые всю жизнь что-то там ковыряют, и никто про них не знает. Хорошо, если твои произведения берут в музеи, если в твоей жизни появляются коллекционеры. А так приходится на хлеб зарабатывать, а не сидеть вдохновлённо. Но в то же время я получаю удовольствие от самого процесса, делаю вещи, которые мне нравятся. Всю жизнь занимаюсь любимым делом. А когда за это и деньги платят, что ещё нужно для счастья?     

— Есть в создании скульптуры некая магия? Необходима какая-то искра для её рождения?
— Многое нужно, чтобы начать работу: желание, здоровье, вдохновение, материалы. Иначе будешь маяться, но ничего не получится. В момент творчества тебя словно волна накрывает. Ты живёшь работой, думаешь только о ней, спишь урывками. И тебе как будто Всевышний помогает, ведёт тебя, руководит тобой. Творчество — это временное умопомешательство или, наоборот, просветление.

Читать также:

• Чудесный мир декоративной скульптуры Льва Серикова