Зазеркалье Марины Синишиной-Шпирко

Прозрачные бледные листья на фоне снежного пейзажа. Сверкающий рубином гранат, праздничные тыквы, похожие на острые языки пламени перцы. Изломанные ветви деревьев. Заброшенные дома с пустыми окнами. Марина Синишина-Шпирко — создатель эмоциональных графических новелл. Каждая её работа — история, пронизанная радостью, печалью, болью. Каждый предмет — персонаж и рассказчик. В интервью «Культуре 38» мы поговорили с Мариной Евгеньевной о детстве в семье художников, особом отношении к предметам и желании запечатлеть ускользающую жизнь.   

Екатерина САНЖИЕВА

Искусство как часть повседневности

— Вы выросли в творческой семье. Когда случилось ваше первое сильное впечатление от изобразительного искусства?
— Моя мама Раиса Бардина — график, папа Евгений Шпирко — живописец, поэтому творчество было для меня естественным фоном, частью повседневности. Мама работала в издательстве, делала иллюстрации к детским книжкам. Многие иркутяне выросли на её иллюстрациях, например, она оформила такие известные всем сказки, как «О глупом мышонке» и «Курочка Ряба». Вся классика иркутской детской литературы прошла через мамины руки. Благодаря этому мы с братьями первыми читали многие произведения наших замечательных авторов: Марка Сергеева, Мамина-Сибиряка, Михасенко, Стародумова. Мы все были читающими с самого детства. Мой старший брат Александр (художник, график, сценограф — Е.С.), сколько его помню, всё время сидел с книжкой.

Мастерской тогда у родителей не было. Мама рисовала на кухне по ночам. У папы в зале стоял большой мольберт, там он и работал. Отец, кстати, единственный из иркутских художников писал индустриальные пейзажи Ново-Ленино с самого возникновения района. Когда мы получили там квартиру, в округе было всего три дома. Папа стал «певцом Ново-Ленино»: писал его зимой, летом, в разное время суток. На этюды родители ходили в поля — там были изумительные пейзажи. И брали нас с собой.

— Какие впечатления от этих пленэров остались? Вы тоже пробовали что-то рисовать с натуры?
— Мама вела кружок рисования в нашей школе. Мы с моими одноклассниками выходили с ней на этюды. А когда рядом с тобой рисует мастер, невольно поглядываешь на его работы и пытаешься сам что-то сделать, повторить, построить похожую композицию. Мама могла подойти и что-то подсказать. Но в наши детские работы родители никогда не вмешивались. Давали нам полную свободу проявить себя. Ребёнка важно заинтересовать творчеством, но ни в коем случае ничего не навязывать, чтобы не убить индивидуальность. Это единственный верный принцип преподавания. К слову, работая во Дворце пионеров, мама дала путёвку в жизнь таким большим художникам, как Валерий Мошкин, Владимир Бешнов, Сергей Бухаров.  

— Не сложно было расти в семье, где все — творческие личности?
— Нам было легко и хорошо! Порой родители спорили, но дискуссии были только об искусстве. Мама и папа были разноплановыми мастерами, поэтому в творческую кухню друг друга не вмешивались. Они относились друг к другу трепетно и уважительно. У нас дома часто собирались художники. Родители дружили с Анатолием Аносовым и Николаем Пакуловым. Все собирались и начинали разговор о творчестве. Говорили про живопись, книги, кино. А когда наша семья переехала в дом на Энгельса, где располагались мастерские художников, общаться стало ещё проще. Все ходили друг другу без стука. Чай, бурные обсуждения выставок… Споры стояли до потолка. Тогда всё говорилось открыто: и критиковали, и хвалили в глаза. В ту пору я была уже студенткой художественного училища и слушала, открыв рот, – настолько мне всё это было интересно.

— Наверное, когда вы выбирали куда поступать, у вас и сомнений особых не было?
— В четырнадцать лет я решила поступать в художественное училище. Но, как и все девочки, рисовала в основном принцесс, собачек, кошек. Мама решительно отвела меня в художественную школу на Сухэ-Батора, тогда единственную, к знаменитому педагогу Александру Савиных. Я пришла сразу в выпускной класс и… растерялась. Ничего не умела, карандаш-то по-настоящему в руках не держала. А все вокруг меня уже вовсю рисовали, ставили композиции. Спасибо педагогу — за один год Александр Алексеевич сумел меня подготовить к вступительным экзаменам.

Ангел над домом

— Ваш коронный жанр — натюрморты, недаром вас называют «мастером детали и предмета». Почему художник выбирает тот или иной жанр?
— Натюрморт — это моя страсть. И отношение к предметам у меня особое — они для меня одушевленные субстанции, а я режиссёр, который выстраивает мизансцены с их участием. Это как маленький спектакль или рассказ, созданные красками. Приступая к работе, словно пишу в голове рассказ. В каждом натюрморте ведь заложена какая-то мысль, сюжет, история. Как я их ставлю? Могу зацепиться за один предмет, оттолкнуться от него, а дальше выстраивается вся история. Есть у меня «колючие», «ржавые», «помятые» натюрморты. Отжившие вещи бывают такими красивыми. Это как с людьми: с годами во внешности проступает характер, личность, лица становятся более фактурными и выразительными.

— А не бывает наоборот — вы где-то увидели сложившийся, готовый натюрморт? И вам остаётся его только повторить на бумаге…
— Нет, чаще я их сочиняю. Вернее, композиции сами приходят. Например, «Несостоявшийся букет». Всё лето в моём огороде лилии стояли, словно застыв, не давали бутонов. И вдруг в конце сентября выпустили коробочки, хотели открыться, но ударили морозы. И букет умер, не родившись. Или тыквы, я ими восхищаюсь. Они тёплые, яркие, как солнышки. Даже высыхая, они сохраняют свою форму и шарм. Последняя работа — это свежие живые тыквы и высохшие. Тема зарождения, расцвета и увядания.

— От чего зависит цветовая палитра ваших работ?
— От настроения и смысла картины. У каждого художника своё понимание цвета. Это как характер, как натура. Очень люблю все оттенки серого, который уравновешивает работу, оттеняет, облагораживает остальные цвета. Люблю синюю гамму, мне нравятся сочетания синего, сиреневого с тёплой охрой. Порой использую контрастные сочетания: красное с чёрным, чёрное с белым. Не загоняю себя в какие-то рамки. Вообще я тяготею к декоративному мировосприятию.

— Тем не менее у вас есть трогательная живописная работа «Ангел-хранитель моей мамы». Расскажите об это картине.
— Это, скорее, декоративная живопись. В ней тоже присутствует доля условности. Весь этот пейзаж был виден из нашего окна в доме на Декабрьских Событий. Вид открывался на «Кружевной» дом. Мама им восхищалась. Как-то осенью мы стояли с ней у окна, и вдруг на небе появилось тёмно-синее облако. «Посмотри, какой ангел плывет!» — воскликнула мама. В какой-то момент мне этот случай вспомнился и родился сюжет: снежный ангел, пролетающий над нашим домом.

Поймать исчезающую жизнь

— Читала мнение, что художник, когда пишет какой-то объект, хочет подчинить его себе. А у вас какие отношения с предметами изображения?
— Я хочу передать зрителю своё видение мира, рассказать свои истории. Но в то же время я не зависима от желания понравиться зрителю. Когда работаю, то ничего не вижу и не слышу. Реальный мир словно выключается. Ухожу в работу с головой. Для меня важно, чтобы картина понравилась мне, а это происходит редко. Я всё время нахожусь в состоянии неудовлетворения работой. Напишу картину, отставляю её и через какое-то время к ней возвращаюсь, доделываю, подчас совершенно отклоняясь от первоначального замысла.

— В ваших пейзажах, особенно в ольхонской серии, чувствуется какое-то переживание, драматизм. Эти работы отличаются и своей скупой, почти чёрно-белой гаммой.
— Долгое время я воспринимала Байкал мамиными глазами через её работы. На её графических листах Байкал запечатлён мощным, суровым, эпичным, с деревьями-исполинами, искорёженными ветрами и мохнатыми облаками. Впервые я побывала на Ольхоне в 2017 году и увидела всё воочию. И это повергло меня в состояние эстетического потрясения: просторы, краски, стремительно меняющиеся небо и вода. Долго ходила, наблюдала, впитывала эту красоту, продумывала замысел.

Поразилась разрушенному рыбозаводу с торчащими трубами и сидящими на них чайками, ржавым мёртвым кораблям, похожим на китов, выброшенных на берег, деревьям, держащимся за землю из последних сил. Увидела и множество заброшенных домов: внутрь заходишь, а там чашки на столе стоят. Такое ощущение, что хозяева только-только вышли. Усадьбы очень живописные: потрёпанные ветрами, размытые дождём, посеребрённые временем стены. Я понимала, что всё это скоро исчезнет. Через два года ничего уже, и правда, не было: дома снесли и растащили на брёвна, корабли распилили, деревья упали. Это ли не драма? Все эти переживания вылились на бумагу и холст.

— Получается, художника вдохновляет некий драматизм, разлад?
— Не всегда. Но я вижу особую красоту в том, что уходит. Это ускользающая история. Исчезающая жизнь.

— «Крайне редко в Сибири можно увидеть художника такой потрясающей целостности, абсолютного вкуса, внутреннего равновесия и тихой душевности», — так написала о вас искусствовед Тамара Драница. Сформулируйте одним словом, какова основная особенность вашего творчества.
— Больше всего боюсь равнодушия в творчестве. Бывает красивенькая работа, но пустая. Вот на выставке висит множество картин. Публика идёт и вдруг останавливается у, казалось бы, неяркой, неброской работы. Она цепляет, притягивает. Наверное, в ней есть то, что чувствует обычный, даже неискушённый зритель: эмоции, мысль, переживания. Возмущение, восхищение, страдание, боль. Всё что угодно, только не отстранённость.

— Но если каждую работу пропускать через себя, можно и выгореть. Бывают и проходные картины?
— Конечно, бывают. Никто не может выдавать одни шедевры. Неудачные наброски, эскизы не стоит никому показывать. Нередко происходит творческое выгорание. Бывает, что одни художники работают до глубокой старости, а другие в определённый момент отходят от творчества, отдаваясь педагогической работе. Замечательно, что они передают свой опыт и мастерство начинающим художникам.

— А от чего зависит степень «удачности» картины? Может, от внутренней гармонии автора?
— Когда была моложе, я не обращала внимания, какое у меня настроение, состояние и самочувствие. В моменты сильных потрясений уходила в работу, как в некий портал, жила в другой, параллельной реальности. Для художника искусство становится особым миром, зазеркальем, опорой.

Рисовать как дышать

— В кино и в литературе художников показывают ранимыми, рефлексирующими натурами. А с другой стороны, они не могли бы быть творцами прекрасного с вечным разладом в душе. В самой профессии заложен некий дуализм?
— Художник весь соткан из противоречий. Хотя, конечно, все разные. Кто-то работает по принципу «чем больше жизнь бьёт, тем более глубокие и сильные работы рождаются». Кто-то от житейских драм впадает в депрессию. Кто-то работает как отшельник, никого не пускает в своё пространство, чтобы не спугнуть музу. Кому-то нужно, чтобы в его мастерской было как можно больше народу, чтобы все разговаривали, шумели, смеялись. А другим необходимо много радости, тогда они выдают много прекрасных светлых картин. Каждый художник подпитывается чем-то своим. Но всех их объединяет внутренняя незащищённость.

— Никогда не случалось с вами каких-то мистических вещей? Ведь принято думать, что художники обладают чувствительностью к неким тонким материям, знакам.
— Я чувствую плохую энергетику. У некоторых картин такая аура, что находиться рядом с ними тяжело. Бывают художники, творчество которых я просто не воспринимаю. Но гораздо больше таких, кто меня заряжает. Есть очень тёплые светлые работы, готова сидеть напротив них часами. Ты будто пребываешь в приятной неге или оказываешься в какой-то сказке. А потом хочется бежать и работать. Хорошие работы окрыляют.                

— Что бы вы пожелали начинающим художникам? Стоит ли идти в эту профессию?
— Я уже давно занимаюсь преподаванием. Ребятам, которые хотят связать жизнь с творчеством, я говорю: в изобразительное искусство нужно идти только в том случае, если ты без этого не можешь жить. Художник никогда не отдыхает. Даже если ты не рисуешь, у тебя нет ни кисти, ни карандаша, всё равно создаёшь картины в голове. Они постоянно живут в тебе. Для художника его творчество — это воздух.

Читать также:

• Дивный сад Евгения Турунова
• «Я научился быть свободным» (Дмитрий Лысяков)
• Вечное сияние высокого искусства (Геннадий Кузьмин)