Феномен Гречмана

Александр Гречман — загадочный человек, почти маг. Он сумел собрать людей разных профессий и построить с ними настоящий театр. Театр, который взрослеет, крепнет, набирается опыта вместе со своими создателями. Каждый спектакль коллектива становится событием. Тот, кто однажды зайдёт в этот небольшой, напоминающий чёрную коробку зал, уже никогда не будет прежним. Ведь истории, рассказанные с этой сцены, — это лабиринт испытаний и метаморфоз, из которого зритель выходит потрясённым и обновлённым. «Культура 38» поговорила с Александром Евгеньевичем о том, как создать театр, где все чувствуют себя избранными и счастливыми.         

Екатерина САНЖИЕВА

Магическая книга

— Ваш последний спектакль «Фауст» вы сопроводили словами: «Мы постарались говорить о сложном просто, о простом — весело, о весёлом — сквозь слёзы». Почему вы замахнулись на такое большое произведение в 500 страниц? Чем оно вам показалось актуальным для сегодняшнего дня и современного зрителя?
— Мой дебютный спектакль назывался «Ромео, с добрым утром!». И вот как-то один режиссёр мне сказал: «Ну ты замахнулся! На самого Шекспира». Да не замахивался я ни на кого! При выборе произведения меня интересует прежде всего тема. Гений автора определяет качество драматургического материала. Мы инсценировали Виктора Гюго «Человек, который смеётся», Габриэля Маркеса «Искусственные розы для заранее объявленной смерти» — сложные для сценической интерпретации произведения. А чем проще, к примеру, Станислав Лем «Возращение со звёзд», которого мы тоже поставили в своё время? Надо было написать сценарий, расписать текст по ролям, создать структуру, атмосферу будущего спектакля. Повесть фантастическая, казалось бы, оторванная от реальности, но сами обстоятельства показались мне идеальными для разговора о вечных вещах. Сюжет увлекает, интригует, и в то же время герои в этом контексте раскрываются неожиданнее и ярче. Я внедряюсь в мир произведения и создаю на его основе ту форму, что поможет метафорично выразить мысль автора. Создаю постановочную провокацию. И чем она талантливее, тем глубже раскрывается писательский замысел.

«Фауст» для меня был магическим произведением. У меня эта толстая старая книжка давно стояла на полке. Я несколько раз начинал её читать, не осиливал и ставил обратно. И вот только в тридцать лет осилил. Первая часть более живая — любовь и другое, а вторая — более сложная, эпичная. Важно было понять, что же там «закодировал» сам Гёте. Он притянул, переплёл всё потустороннее, всю нечисть Земли. Читатель, попадая в эту демоническую среду, понимал: мир насыщен злом, искушениями, иллюзиями. И всех этих демонов мы создаём сами. Хитрость-то в чём: мы спрашиваем, удивляемся, откуда взялся этот чёрт? из-за печки? А Гёте говорит: «Нет, он жил в нас. Мы его породили».

— Почему вы решили сделать инсценировку Гёте именно сейчас?
— Я стал сильнее, опытнее, понял, как подойти к этому материалу и его раскрыть. А толчком, детонатором к постановке стал один провидческий поворот, одна тема — создание гомункула в пробирке. Вагнер изобретает «ядерную бомбу» под названием «искусственный человек». Чем заканчивается книга? Я даже был несколько разочарован такой концовкой. Натворив всякого, утонув и захлебнувшись в пороках, в итоге Фауст осознал, что надо жить для людей, и ему было даровано прощение. После смерти его забирают ангелы, но Мефистофель-то, по сути, пари выиграл! Он растоптал героя, развратил. Загасил «божью искру, которую разумом зовёт». А я финал повернул по-другому, нашёл способ по-иному посмотреть на Фауста и дать ему возможность подняться, вновь стать человеком. Не буду раскрывать всего, чтобы зрители сами пришли и посмотрели.

Остров свободы

— В одном из интервью вы сказали: «Наша задача — потрясти, ошеломить зрителя». В другом отмечали: «Все спектакли должны воспитывать ум, сердце и провозглашать любовь». И позже: «Ключевая задача — возвращать нас к себе настоящим». В чём сегодня главные задачи театра «Содружество»?
— Это высказывания разного времени. В них видно развитие меня самого и того мира, который я создавал. Свой театр я называю островом свободы. Здесь я могу творить, делиться своим мироощущением, здесь мои единомышленники. И все вместе мы высекаем наши мысли, отношение к миру, облекаем это в сценические истории, метафоры, притчи. Мы все — авторы, все — творцы. С самого начала я решил, что театр должен потрясать. Мне хотелось, чтобы от нас люди уходили потрясёнными. И первый наш спектакль действительно выстрелил. 

— Нередко видишь, как в профессиональных театрах люди сидят с телефонами. Кажется, что их не трогает то, что происходит на сцене…
— Я всегда говорю своим актёрам на репетициях и во время разбора полётов: театр — это атмосфера. Все до единого человека в зале — «твои». Мы играем не для всех, а для каждого, кто пришёл на спектакль. После действа нам часто говорят: «Вы всё собой заполняете, от сцены ни на мгновение невозможно оторваться». Не знаю, смогло бы это сработать в большом зале. Может, нашей энергии на пятьсот человек и не хватило бы. Большой зал — это другие возможности, другие сложности. Однажды зрительница привела к нам на «Гамлета» мужа, который никогда не ходил в театр. Так после спектакля тот был в ошеломлении: «Никогда не думал, что такое возможно! Смотрел на одном дыхании, не отрываясь». Всю дорогу домой они увиденное обсуждали и дома продолжили разговаривать. Вот чего я и добиваюсь.

— То есть, берясь за постановку, вы изначально ставите задачу — должен получиться не просто качественный спектакль, а ошеломительная вещь?
— Спектакль должен быть умным, иметь сердце и «включать» в зрителе чувство любви. Даже если речь идёт о трагедии. Одно время была такая драматургия, где ставились вопросы, показывались проблемы, вытаскивались какие-то неприглядные стороны жизни. Смотришь на этот ужас, выходишь из зала и не знаешь, как теперь с этим жить. А я в луже звёзды хочу видеть, а не грязь. Человека можно «расчеловечивать», показывая ему такое вроде бы проблемное искусство. Да, больные темы надо поднимать, но при этом давать подсказку, как во всём этом сложном и жёстком социуме остаться человеком. Давать опору, показать путь. А если дорога не ведёт к храму, то зачем она? Ошеломление — не конечная цель. Через потрясение и удивление зритель должен испытать катарсис.

Профессионализм не в дипломе  

— Вы говорили, что театр для вас — магия. Какими способами добиться этой сценической магии, волшебства? В отличие от вашего театра, профессиональная сцена не всегда может похвастаться таким количеством творческих удач.
— Однажды одному умному деятелю, который рассуждал о профессионализме в театре, я задал вопрос: «Что оканчивал Шекспир?». Он по определению был любителем, нигде не учился, Щукинское, ГИТИС не оканчивал (улыбается). Мы и есть профессионалы. Профессионалы по отношению, по владению ремеслом и, надеюсь, талантом. Любительство — это только самое начало, первые попытки, студенческая самодеятельность. Если ты занимаешься каким-либо делом более десяти лет, по мнению психологов, то уже становишься профессионалом. Профессионализм — это работа, результат, постоянное развитие, а не диплом. Со своим небольшим коллективом я могу довести до максимума какие-то идеи, формы. Вместе с актёрами мы можем достичь в каких-то спектаклях творческого абсолюта.

— «Мы, как сообщающие сосуды, живём единым сердечным ритмом. Все вместе мы гениальны, а по отдельности — просто хорошие люди». «Я могу взять любого человека с улицы и сделать из него актёра». Это ваши слова. Давайте поговорим о том, как вы работаете с артистами.
— Про улицу — это не бравада. Мы все талантливы. В каждом из нас заложен игровой дар. Всю жизнь мы кого-то играем. Держим имидж, лицо, надеваем разные маски, подстраиваемся, меняемся. Актёрство это в человеке надо нащупать, вытащить и отшлифовать. Я как режиссёр вижу в любом артисте особенности — пластику, органику, внешность, понимаю, кто в каком образе будет наиболее успешен. Режиссёр должен владеть таким прозорливым взглядом.

— Но ведь у любого человека, даже артистичного, есть какие-то зажимы, комплексы, страхи. Как их преодолевать?
— Ко мне приходят те, кто хочет быть на сцене. Это не случайные люди. Если желание есть, будем преодолевать страхи. Методик много. Я знаю такие техники, которые позволяют мне за полгода ставить в труппу человека. Если я увидел в нём потенциал, то работаю с ним индивидуально и снимаю все зажимы. Проходим тренинги, работаем над пластикой, речью, внутренним состоянием, и новичок постепенно адаптируется в незнакомой среде. Все его минусы я превращаю в плюсы, а если что-то неисправимо — прячу. Достоинства надо раскрыть как можно ярче, а неумелость — заретушировать. И тогда дебютант становится равным среди других более опытных актёров.

— А приходили к вам люди вообще из далёких от театра сфер? Электрики, повара?
— Да все у нас — электрики и повара (смеётся). У нас работают врач, чиновник, фитнес-тренер, энергетик, переводчики, администратор, предприниматель. Но мы свой театр не случайно называем интеллектуальным. Все артисты — думающие, умные. Как интеллект, спросите, влияет на актёрство? Они подвижны, обладают тонкой сенсорикой. Мы глубоко погружаемся в материал. И «Фауст» — одна из работ, где в процессе репетиций мы вместе серьёзно размышляли об истории, религии, философии, психологии. В итоге и получилась такая ёмкая, многогранная вещь — из совокупности наших подходов и опыта. Это как раз про то, что вместе мы — гениальны.

Присвоенная жизнь      

— Вы говорите, что театр — это зеркало, которое помогает увидеть самого себя, а с другой стороны, актёрство — это умение перевоплотиться. В этом нет противоречия?
— Умение перевоплотиться настолько, что тебя не узнают твои знакомые, — это высший пилотаж. Нашего актёра Вячеслава Васильева его коллеги нередко не узнавали в сценических образах. Его, веб-дизайнера, программиста, никто не мог представить, например, в амплуа молодого императора Павла I. Значит, Слава сумел раствориться в императоре, которого называли русским Гамлетом. Вот на что способен театр! Он меняет человека до неузнаваемости. Потому что создание образа — это не кого-нибудь «изобразить». В русском психологическом театре не изображают, а проживают драматургическую жизнь. Мы эту жизнь присваиваем. Идёт взаимообмен между героем и исполнителем. После спектакля артист постепенно расстаётся со своим героем, отходит от него, отплывает. Это не происходит по щелчку. Перевоплощение перевоплощением, а человек-то остаётся собой, только в новых, незнакомых обстоятельствах. Я не говорю: «Слава, сыграй царя!», я говорю: «Представь, что ты — царь». Ты в других декорациях, в другой реальности, у тебя другие возможности, другие взаимоотношения. Но ты остаёшься собой.

— Проходя через все эти перевоплощения и метаморфозы, актёр лучше видит и понимает самого себя?
— Да, это погружение в себя, самопознание. Актёр задаётся вопросом: «Смог бы я сделать такое, как мой герой? Смог бы я облить руки спиртом и поджечь их ради любимой женщины?». И тогда губы трясутся не потому, что артист изображает плач, не от наигранности, а от состояния, как говорится, на разрыв. Зеркало — это самоидентификация. Искусство — тоже зеркало, в котором мы рассматриваем себя. Когда мы со студентами говорим о театре, я спрашиваю: «Почему мы должны проигрывать или смотреть какие-то трагедии, драмы? Нам жизни не хватает, что ли?». Театр помогает посмотреть на себя со стороны, на себя настоящих. Посмеяться над тем, что страшно, поплакать о том, что не сбылось, и понять, что не всё ещё потеряно. Зрителя эти переживания тоже подталкивают к самопознанию, расставлению каких-то нравственных приоритетов.

— «Мы играем с детства, а вырастая, продолжаем играть. Наши игрушки вырастают вместе с нами», — тоже ваше утверждение. Можно ли сказать, что театр — игрушка для повзрослевших детей?
— Я бы сказал, что это инструмент. Зачем, например, человеку скрипка? Он берёт её в руки, начинает играть, он размышляет, мечтает, переносится в другие измерения. Я даже не думал, что мой театр сможет существовать так долго. Каждые пять лет внутренне расставался с театром. Думал, люди наигрались, насытились или, может, у них появились другие заботы, стало мало личного времени. А я так много вложил в них. Не побегу же я, как одержимый, собирать новую труппу. А теперь я вдруг понял, почувствовал, что театр держится. И он никуда не исчезнет. Мы стали более интересными, мудрыми, ёмкими. За нашими плечами большой, интересный опыт. Сегодня мы можем реализоваться в совершенно ином ключе, о котором вчера ещё не мечтали. Мы в состоянии вершить большие дела. Мы чувствуем себя в нашем театре свободными, избранными, счастливыми. Это место, где мы создаём новые миры. Ничего интереснее нам жизнь не предлагает.    

СПРАВКА
Свой первый спектакль «Ромео, с добрым утром!» театр Александра Гречмана сыграл 20 апреля 1991 года. В 1996 году театру присвоено звание «Народный любительский коллектив Иркутской области». С 1998 года труппа выступает под названием народный любительский театр «Содружество». В 2020 году театр стал обладателем гранта, лауреатом российского фестиваля-конкурса любительских театров «Культура — это мы!».
В репертуаре коллектива в разные годы были такие спектакли, как «Вы столь забывчивы, сколь незабвенны» по пьесам Марины Цветаевой, «Мой маленький Павел», «Орфей спускается в ад», «Человек, который смеётся», «Ревизор не ревизор», «Возвращение со звёзд», «Утиная охота», «Пена», «Гамлет», «Искусственные розы для заранее объявленной смерти», «Сильные ощущения», «Фауст».      

Читать также:

• Сложной постановкой «Фауста» Гёте удивят в театре «Содружество»