Болезнь, от которой нет лекарства

Тонкая, ироничная, постоянно меняющаяся. Заслуженная артистка России Людмила Попкова — женщина и актриса до мозга костей. Посреди нашего разговора она вдруг самокритично заметила: «Я скучная рассказчица. Больше люблю слушать». Она не только умеет слушать, но и «сканирует» собеседника, находит в нём какие-то необычные черты, виртуозно его «играет». «Культура 38» поговорила с Людмилой Сергеевной о везении, озарениях на сцене и о том, почему артисту необходимо влюбляться.     

Екатерина САНЖИЕВА

Меняется общество — меняется театр

 — Многие актёры говорят, что в вашей профессии многое зависит от везения. А вы как считаете?
— Многое зависит в актёрской судьбе от случая. Я пришла в ТЮЗ в период безвременья — 1 февраля 1980 года: один режиссёр уходил, другой только принимал полномочия. Было, как говорят, ни шатко ни валко. А через два года пришёл Вячеслав Кокорин. Тут началось активное строительство театра, творческое движение. Я получила роль в его первом спектакле «Лесная песня», играла подругу героини. Это амплуа за мной на какое-то время закрепилось. Позже, в кокоринской «Незнакомке», которую мы поставили за неделю, мне досталась роль Канарейкиной. Я так хотела исполнить эту характерную роль! Кокорин посадил всех в зале и скомандовал: «Молодёжь, на сцену!»; я шла последней, и у меня на спине было «написано» — «Канарейкина» (смеётся). И Вячеслав Всеволодович это считал и сказал: «Попкова, будете Канарейкиной».

— Говорят, актёру важно найти «своего» режиссёра. Можете сказать, кто был вашим режиссёром?
 — Я старалась брать ценное у каждого из этих мастеров. Заслуга, например, Вячеслава Всеволодовича в том, что он строил свой режиссёрский театр. Он был фанатиком своего дела, жил театром и требовал это от других. Поэтому ТЮЗ тогда был интересным и живым. Потом было много режиссёров, и я всегда была в обойме. Кого-то вспоминаешь с улыбкой. У Андрея Лапикова было потрясающее чувство юмора, с ним было очень интересно. Актёры ничего не боялись, он предоставлял нам полную творческую свободу. Но это была не анархия, режиссёр задавал чёткое направление. Я играла у Лапикова в «Даме-невидимке» и в «Двух стрелах».

Вообще, мой тип режиссёра — тот, кто доверяет артисту, не давит на него, вступает в диалог с исполнителем. Лишь в одном актёр зависим: его выбирают. А дальше начинается сотворчество. Расскажу смешной случай. Антон Свит ставил «Ревизора», для меня там роли не оказалось. Мы как-то с ним стояли, разговаривали, и речь зашла о том, что я умею делать шпагат. Он тут же придумал мне роль матери Городничего. Я выхожу к финальному застолью и при гостях — бах! — сажусь на шпагат. Этот ход добавил спектаклю пикантности.

— Вы проработали в ТЮЗе более сорока лет. За это время театр изменился? И в чём эти перемены?
— Меняется общество — меняется театр. Приходят новые артисты и режиссёры. Театр ведь живая субстанция. И в каждом периоде театра мне было интересно по-своему. Были взлёты и падения, разные роли… Я бы не сказала, что во время Кокорина были сплошные удачи, нет. Аншлаги были, театр был популярен. Но случались и конъюнктурные постановки, мы это понимали, но старались и их сделать художественно, приподнимались над соцзаказом. В 1990-е театр выживал, режиссёры менялись. В это время появились этапные, знаковые спектакли — «А зори здесь тихие», «Прощание с Матерой», «Последний срок». Мне повезло, я была в них занята. И сегодня ТЮЗ имеет своё лицо. И мне до сих пор интересно служить этой удивительной профессии.

Зачем актрисе подзорная труба

 — Читала мнение театрального критика о том, что в каждой вашей работе есть изыск, изюминка. В любой роли вам удаётся быть достоверной. Какими способами, тренингами этого удаётся достичь?
— Я окончила Свердловское театральное училище. Педагоги учили нас работать самостоятельно, а не так: «Скажите мне как — и я сделаю». Ведь режиссёр — это другой человек и во многом для артиста загадка. Очень многое зависит от домашней работы, и это происходит необязательно дома, а где угодно — в маршрутке, на улице, во время встречи. Общаюсь я с вами, и меня что-то в вашей манере общения зацепило, я это запоминаю и в одной из работ могу использовать. Иногда в 25-й раз играешь спектакль, и вдруг приходит озарение, какая-то новая краска, нюанс, приходит решение. Многое же «замыливается», когда исполняешь роль многократно. Тем не менее каждый спектакль — разный, и ты в нём — разная.  

 — Вы придумываете историю, судьбу для своих героинь, чтобы сделать их образы более объёмными?
— Если внимательно читать текст, то это не потребуется, у классиков всё написано. Только надо уметь всё это извлечь, во всё это вникнуть. В «Прощании с Матёрой» я играла Катерину, её сын палил дома. Позже у них тоже сгорел дом. Когда моя героиня идёт к Настёне, которая уезжает с Матёры, её волнует, а не забыла ли Настёна самовар. Мне было важен этот момент. Самовар — это же символ домашнего очага, объединяющее семью начало.

 — Сложно было играть женщину, которая любит и в то же время стыдится своего сына? Это же, наверное, «из себя» не достанешь?
— Да, у меня сын другой — учёный, кандидат исторических наук (улыбается). Но конфликт между родителями и детьми есть всегда. Это классика. Артисту приходится находить какие-то точки соприкосновения с героем. Без внутреннего подключения к материалу ничего не получится, не родится эмоции ни у меня, ни у публики. Нужно невидимые ниточки протянуть к каждому зрителю. Бывает и так, что в зале никакой реакции, словно там пусто. Выходишь на перерыв и думаешь: «Да что же такое?». А во втором действии публика оживает. Театр — это дело живое и непредсказуемое.                                            

 — Вы делитесь с коллегами своей творческой кухней, помогаете друг другу в работе над ролью?
— Да, есть коллеги, мнением которых я дорожу. Бывает, я советуюсь с ними, говорю: «Посмотри, что-то я здесь упускаю». Вот, например, в драме «Две стелы» я играла вдову и понимала: «Что-то важное не могу ухватить, роль не идёт — и всё». Я подошла к Андрею Лапикову и спросила: «Я что-то не доигрываю?». И он подсказал: «Твоя героиня всё время подшофе». Тут я всё поняла, недостающий пазл сложился. В финале первого акта я уходила со сцены последней, тихонько вытаскивала чекушку водки из заначки. А в спектакле Елены Константиновой «Счастье моё» подсказку мне дал Володя Привалов. Я с ненавистью выкрикивала героине в лицо: «Проститутка!». Но Привалов посоветовал: «Не дави, слово и так сильное, скажи его тихо, с сожалением». Это было ценное замечание. У Сергея Болдырева в «Маскараде» я играла Неизвестного, олицетворяющего нечто неотвратимое, рок, фатум. И Болдырев говорил, что только «артистка Попкова сможет его сыграть». Это бесполое существо.

 — Как вам удалось воплотить этот образ?  Может, были у вас какие-то образцы, кого-то копировали?
— В этом персонаже — Неизвестном — много всего замешано: мстительность, зависть, удивление, коварство. Зла, как и добра, в чистом виде не бывает. Если делать своих героев чёрно-белыми, у зрителей они не вызовут отклика. А насчёт копирования… Профессия у нас воровская (смеётся). Но я никогда не делала это впрямую. Могу удивиться — как же это Маргарита Терехова делает? Или восхититься — как же так играет Анна Маньяни или Людмила Гурченко! И начинаю думать, анализировать, разбирать их технику. Но я всё равно не сделаю так, как они. Мы — разные. У меня другая пластика, мимика, другая органика. Но что-то неуловимое я запоминаю. Это как наблюдения в жизни. Наблюдения за людьми — всё это актёр складывает в невидимую коробочку и вытаскивает в нужный момент. В училище нас заставляли вести дневник, куда мы заносили все события и впечатления. Это развивает эмоциональную память.

 — Получается, актёр — это постоянный наблюдатель?
— Когда в поле зрения появляются интересные персонажи, конечно, сразу вытаскиваешь подзорную трубу (смеётся). Вот и за вами сейчас наблюдаю, какие-то ваши слова, жесты складываю в копилочку.

Театр без романов — не театр   

 — Что вам нужно для вдохновения?
— Для меня источник вдохновения — это зрители, которые сидят в зале. В Иркутске самые лучшие зрители, и это не громкие слова. Кто-то из наших постоянных зрителей уже внуков приводит в театр.

 — У вас есть постоянные почитатели, которые ходят на все ваши спектакли?
— Насчёт почитателей не знаю, но поклонники были (смеётся). И это было приятно, вдохновляюще, окрыляюще.

 — Случались какие-то романы?
— Конечно, театр без романов — это не театр, а тоска. Влюблённость для артиста нужна как воздух. Увлечённость партнёром необходима, когда играешь любовь. Надо найти в нём хоть клеточку, чтобы возникла на сцене между вами какая-то магия. Это касается не только любовных сцен. В «Легендах седого Байкала» я раньше работала в массовке. И в финале заслуженный артист РФ Николай Кабаков (он играл роль Байкала) всех обходит, и мы с ним на секунду встречаемся глазами. Это нам было необходимо. Этими взглядами мы словно подтверждали, что на сцене всё сделали правильно. Между нами возникала энергетика, которая передавалась в зрительный зал.

 — Вы не сталкивались с дефицитом ролей? Считается, что после 35 для актрисы в драматургии мало ролей.
— Не сталкивалась, я всегда играла и детский, и вечерний репертуар. Утром Мальвина, вечером — Валентина. Теперь, как я шучу, меняю только платочки и тапочки. Да, играю старух, ну это нормально! Мне 72 года, хотя я свой возраст не ощущаю. Я отношусь к возрасту философски. Порой сожалею только о том, что какие-то роли прошли мимо. Чехов прошёл мимо меня, зато в Островском, Толстом и в Гоголе я играла. А если во всё погружаться, всё драматизировать, можно и с ума сойти.

 — Что такое, по-вашему, актёр? Если говорить образно и кратко.
— Это диагноз (смеётся). Причём болезнь прогрессирует, развивается всю жизнь. И нет от неё лекарства.

Читать также:

• Людмиле Попковой присвоено звание «Заслуженной артистки России»
• Театр – дело живое (Павел Матушевич)
• Слиток мыслей и чувств (драматург Анна Стародубцева)